Не знаю, как долго я слушал эти прерывистые слова в глубоком сне, но, должно быть, прошли часы, пока невообразимо далекий собеседник вел свой рассказ. Мне открылось такое обстоятельство, в коем я не смею чаять убедить других без подтверждающих доказательств наиболее серьезного толка, но каковое я был вполне готов принять как истину — как во сне, так и после пробуждения, — из-за моих прежних контактов со сверхъестественными силами. Во всяком случае, одно обстоятельство порадовало меня — когда Роберт убедился в том, что я наконец начал понимать его речь, лицо его озарилось благодарностью и надеждой.
Переходя к попытке пересказать сообщение Роберта в том виде, в каком оно звучало в моей голове, нужно весьма тщательно подбирать слова — ведь трудно поддается определению все то, что связано с этой историей. Я уже говорил о том, что благодаря посетившему меня во сне откровению в сознании моем зафиксировалась совершенно четкая связь, природа коей не позволяла мне постичь ее ранее, — связь вихреобразных завитков старинного копенгагенского стекла, из которого было сделано зеркало, с той иллюзией завихрения, что так удивила и очаровала нас с Робертом тем декабрьским утром четверга. В итоге я решил опираться в большей степени на разум, чем на интуицию, и заключил, что фантасмагории сродни тем, что Кэрролл выписывал в сказках об Алисе, для Роберта воплотились в страшную реальность. Мое антикварное зеркало взаправду могло втянуть объект физического мира в свое внутреннее пространство, где, как следовало из объяснений явившегося мне во сне Роберта, нарушались радикальнейшим образом законы, присущие трехмерному миру. Выражаясь проще, зеркало — самая настоящая западня, проход в пространственный альков, не предназначенный жителям нашей осязаемой вселенной, определяемый исключительно положениями наисложнейшей неевклидовой геометрии. Неким совершенно неочевидным образом Роберт Грандисон вошел в такой проход — и оказался замурован в зеркальном измерении.
Примечательно также вот что: проснувшись, я не испытывал ни малейшего сомнения в реальности полученного откровения. То, что я в самом деле разговаривал с «потусторонним» Робертом, а не вообразил этот эпизод, основываясь на догадках о его исчезновении и о тех причудах зеркального отражения, что мы с ним заметили, было так же несомненно для моих сыскных инстинктов, как и любая инстинктивная догадка, признаваемая действительной по итогу следствия.
Таким образом, история, развернувшаяся передо мной, была невероятно странной. Как было ясно, в утро исчезновения Роберт был чрезвычайно очарован древним зеркалом. Все время, пока мы были в школе, он только и думал о том, чтобы вернуться в мою гостиную и осмотреть его еще раз. Он освободился от занятий примерно в двадцать минут третьего, меня не застал — я еще был в городе, — поэтому, зная, что я не стал бы возражать, вошел в комнату и направился прямо к зеркалу. Встав перед ним, он стал изучать то место, где, как мы уже заметили, сходились некие оптические линии.
Затем, совершенно неожиданно, у него возникло непреодолимое желание положить на деформированную амальгаму руку. Почти неохотно, будто бы вопреки здравому смыслу, он так и сделал; и, войдя в контакт, сразу же ощутил странное болезненное
Но мучительно болезненное напряжение не продлилось долго. По словам Роберта, по ту сторону зеркала он чувствовал себя так, словно только что родился — и это подтверждалось всякий раз, когда он пытался что-то делать: ходить, наклоняться, поворачивать голову или говорить. Собственное тело казалось ему рассогласованным, непригодным.
Через некоторое время эти ощущения исчезли, и Роберт превратился в организованное целое, а не в набор протестующих частей. Из всех форм самовыражения речь оставалась для него самой трудной; несомненно, потому что сам процесс сложен и задействует множество различных органов, мышц и сухожилий. Ноги Роберта, с другой стороны, приспособились к новым условиям первее всего.
По пробуждении утром я стал обдумывать весь этот не поддающийся объяснению опыт, сопоставляя все, что видел и слышал, отваживая естественный скептицизм здравомыслящего человека, планируя разработать возможные планы освобождения Роберта из его невероятной тюрьмы. По мере углубления в суть проблемы ряд первоначально озадачивающих моментов становился ясным — или, по крайней мере,
