Осторожно Баск поднялся на ноги. Он осмотрелся, пытаясь разглядеть детали при помощи света, излучаемого его пленителем. Пещера была просторной, возможно, размещалась высоко в горах. Он не сможет выкарабкаться отсюда с этим монстром, наблюдающим за ним.
Баск тряхнул головой, указал пальцем на себя и тихо сказал:
— Баск.
Чудовище сделало аналогичный жест и произнесло:
— Омикрон.
Голос был жестким и невыразительным, он опять повторился по радио.
«Радио!» — подумал Баск.
Он схватил его и переключил на передачу:
— Майский день! Майский день! Всем постам! Это рядовой Баск. Всем постам! Помогите! — Ответа не последовало.
— Омикрон, — повторил громче захвативший Баска монстр. Он сказал это сердито, как будто раздраженный радиоголосом Баска в своей голове. Баск широко раскрыл глаза. Голос странным образом раздваивался, исходя сразу и от чудовища, и из радиоприемника. Другого радиообмена не было. Похититель Баска был одновременно и передатчиком, и приемником.
Баск вытянул руку, выставив ладонь вперед, чувствуя тепло, излучаемое кожей Омикрона. Вероятно, это было нечто большее, чем просто тепло. Баск понял. «Он был там и подставил себя взрыву! Я узнаю свою дозу, наверное, когда у меня начнут выпадать волосы».
Омикрон вытянул свою руку ладонью вперед. Баск осторожно коснулся ее. Его обожгло, но не сильно. По определению Баска это было от двухсот до трехсот градусов.
Начиная с очевидных имен существительных — человек, скала, свет, тьма, — Омикрон прошел первый урок языка.
Музей природы и античности Квентина Кори располагал двумя наиболее интересными предметами античности — куратором музея Мадлен Ленуар Шенк и хранителем музея Грантом Александером. Хотя они были персоналом музея, а не его экспонатами — во всяком случае по своей сути, — эти два интеллигентных человека пожилого возраста служили тонким напоминанием об ушедшей эпохе. Их жизнь была цивилизованной, но и кровавой. Была война, в которой начали применяться отравляющие газы и которая началась с официального заявления Германии к Бельгии о разрешении на вторжение. Мадлен находила удовольствие в напоминании людям об этом в надежде продемонстрировать невинность, потерянную невинность, беззаботность и всеобщее убожество, начавшееся вскоре.
— Им пора называть нас своим «потерянным поколением», — однажды сказала она на своем ломаном английском. — Я потеряна? Черт побери! В Сан-Антонио, Соединенные Штаты Америки, за столом, с пером в руках. Не потеряна.
Снаружи жара постоянно нарастала, в толстых каменных стенах музея температура оставалась прохладной — шестьдесят два по Фаренгейту. Здание, официально закрытое, стояло темным, лишь один-единственный тусклый кружок света пробивался с высокого потолка. Три рода звуков можно было услышать из помещения: во-первых, шлепки швабры Гранта по гладким плитам пола; во вторых, слабый шелест страниц, когда Мадлен делала пометки в своих журналах; в-третьих, мягкий зуммер электронной сигнализации.
Кабинет Мадлен был всего лишь нишей главного выставочного этажа музея. За шкафами экспозиции нашлось немного места для столика, для ее кресла-каталки и еще немного пространства. Большая часть ее личных вещей помещалась в высоком застекленном шкафчике. Корзина для бумаг была пуста и чиста.
— Мадди? — голос Гранта, хотя и ослабленный старостью, содержал ворчливые настойчивые нотки.
— Чего ты от меня хочешь? — спросила Мадлен, не поднимая головы. Ее голос ласкал слух вопреки убийственному акценту. Она сгорбилась в старой трехколесной каталке, которую она предпочитала из всех.
— Когда этот парень заставит замолчать свое оборудование? Я не доверяю этому зуммеру.
— Это напоминает тебе что-то? — Мадлен отложила перо и повернула кресло. За толстыми стеклами очков ее глаза были бодрыми и вызывающими.
— Танганьика, тысяча девятьсот одиннадцатый, — выпрямился Грант с поднятой шваброй. — Насекомые производили точно такой же шум. — Он сузил глаза. — Этакий повторяющийся шумок, на который легко не обращать внимания. Мы жили при нем, спали при нем. Однажды он прекратился… — Он взял швабру как ружье и прицелился. — Какой отъявленный плут этот гиппопотам! Обезумевший самец в брачный сезон. Пришлось потрудиться всем троим: Фентону с его карабином, Декстеру — с малокалиберной и мне с моим семьдесят пятым.
Мадлен улыбнулась ему:
— Это было в экспедиции на озеро Рукву или на озеро Викторию?
— Экспедиция, — поправил он слово, произнесенное как экспозиция. — Озеро Руква. Никогда не забуду…
Печальный зуммер электронной сигнализации внезапно затих. Грант закружился, прицелился шваброй, изобразив на лице отчаянную кровожадность.
— Не стреляй, Грант! — Из темноты показалась фигура. — Это всего лишь я, Сэм.
— Сэм? — Мадлен покатила кресло навстречу ему. Приблизившись, она встала из каталки и немного прошлась: — Ты все хандришь?
Улыбающийся Сэм оценил жест ее сочувствия:
— Да, я в унынии. К сожалению, ФБР не заинтересовалось моими бомбами.
