Мозгового штурма не получалось. Вопросы Кемаля были неудобны и неприятны молодому карьеристу-психологу, воображающему, что, раз его приглашают в качестве консультанта, то он обязан иметь на них ответы. То, что именно вопросы без ответов двигают, как правило, любое следствие и научное исследование, ему в голову не приходило, и в том, что их ему задавали, он видел только покушение на его авторитет и сомнения в его компетентности.
И Кемаль решил вернуться в театр и таким образом отойти в тень. Там он сейчас и находился – в тени и пыли декораций, в поисках неизвестно чего.
Рядом с ним, теснясь и как будто борясь за каждый дюйм свободного пространства, нависали какие-то сталактиты и водоросли, громоздились стены дворцов и избушек, толкали друг друга локтями статуи и деревья, пылились старинные сундуки и не поддающиеся описанию странные предметы.
Люди, периодически появляющиеся в этих джунглях, произносили тоже странные, им одним понятные фразы, что-то уносили и приносили, кричали и нервничали, не находя чего-то нужного, кричали еще громче, выясняя, что это нужное пока не готово и искать его здесь бессмысленно, расцветали улыбками, обнаружив какую-нибудь нелепую доску или тряпку, протирали витые кувшины и лампы Аладдина, ссорились и мирились из-за оттенка искусственных гирлянд и букетов, взмахивали волшебными палочками и придирчиво перебирали нитки огромного жемчуга, – словом, это был театр, иллюзорный мир расписанного картона, стразов и папье-маше, где настоящими (и больше чем настоящими!) были только страсти и эмоции.
Может быть, они по-своему закалялись среди всей этой бутафории и, чтобы самим не уподобиться плохо прокрашенному заднику, становились от этого смертельно опасными?
«Да, места тут маловато, – чуть не уронив себе на голову красную фанеру с коммунистическим слоганом, подумал Кемаль, – а ведь были же разговоры о новом здании? Хотя это жалко, конечно!..»
Здание театра оперы и балета, расположенное в самом центре Измира, неофициально, среди своих, называлось Альгамбра. Своими арками, витыми колоннами и прочими архитектурными излишествами оно действительно напоминало своего знаменитого тезку – загородный дворец мавританских правителей Гранады. Так же назывался в свое время и расположенный здесь первый измирский кинотеатр, открытый давно, на самой заре развития кинематографа. Потом кинотеатры стали другими, без лож бельэтажа, где сидели дамы в мехах и бриллиантах, без расписанных фресками стен и мозаичных полов фойе, без мраморных лестниц и хрустальных люстр, – но Альгамбра, на ее счастье, не модернизировалась, а превратилась в приют оперы и балета, получив тем самым право на достойную старость.
Каждый новый приезжий постановщик ахал и хватался за голову: как же можно, на такой маленькой сцене, в таких условиях, при таких технических возможностях… кошмар, просто кошмар! Потом, смирившись с неизбежностью, в сотый раз выслушав от всех старожилов историю здания, приступал к работе, привыкал к полумраку и обветшавшей роскоши пожилой мавританки, и начинал любить Альгамбру, и приходить сюда не без радости, как в старый, но родной дом, а раскланиваясь после премьеры, не стыдился и признаться в своей любви.
И местные жители, слушая эти признания, внутренне усмехались, уверенные в том, что нельзя не полюбить их город, так гармонично соединивший прелесть пространства и времени, и если легкомысленных, как летящих на огонь бабочек, туристов соблазняет и манит лишь пространство (ах, море, горы, пейзажи – фотографируй все подряд, не промахнешься!), то серьезным перелетным птицам, всегда возвращающимся к своему прошлому, больше по душе застывшее на этих берегах время.
И, разумеется, Альгамбра – его часть.
Кемаль родился и вырос в Измире и, хотя вряд ли смог бы словами описать все эти чувства, сейчас, получив неожиданный доступ в святая святых старого здания, не мог не ощущать того, как ей, Альгамбре, к лицу все эти вещи: диковинные декорации, бутафория и грим, странные люди и то странное и диковинное дело, которое они делают с такой серьезностью и страстью, – балет.
– А вы… вы все-таки что-то ищете? – не отставала самая яркая из его фей. – Может, вам помочь?
– Нет, спасибо, Нелли, – Кемаль еще вчера поймал себя на том, что к ней совершенно невозможно обращаться официально: своими простыми, дружескими, почти фамильярными манерами она разбивала вдребезги любые вежливые слова. – Я так… смотрю вот… интересно здесь у вас.
– Еще бы не интересно! Только сегодня прогон, а на днях генеральная, а у нас ничего не готово! Ро-о-ом! – вдруг закричала она так, что Кемаль вздрогнул и попытался сообразить, кого и откуда она выкликает этим непонятным словом. Он уже заметил эту русскую привычку добавлять к именам всякие шипящие суффиксы или отсекать половину даже самого короткого имени, делая из него нечто невообразимое и, на его взгляд, неблагозвучное.
