– Помнишь, Мок? – Рютгард старался перекричать шум воды. – Тебе всегда снились мертвецы, трупы людей, погибших из-за тебя. Это были твои эринии. А теперь тебе спать нельзя, иначе к тебе прилетят эринии твоего отца и моей дочери. Пока ты не спишь, они будут жить. Берегись сна, Мок, добровольно выбери бессонницу…
Рютгард опять приподнялся на руках и заорал:
– Блаженны кроткие! Не скажу я тебе, где твой отец! Я умираю, но в Бреслау остались мои братья. Опубликуешь опровержение – и они освободят узников. Только помни: тебе нельзя спать. Твой сон – их смерть. Смотри, чему я научился на сеансе…
Рютгард зажал зубами язык и отпустил руки. Ноги, руки и туловище погрузились в бьющую ключом воду, подбородок ударился о край бассейна. Откушенный язык запрыгал у ног Мока, словно живой зверек. Рютгард стал захлебываться.
На следующее утро доктор Лазариус констатировал, что однозначно определить причину смерти невозможно. Рютгард мог захлебнуться собственной кровью. А мог и водой с формалином.
Кафе Хайманна уже открылось. Среди постоянных клиентов, основную массу которых составляли клерки «Немецкого акционерного общества по торговле морской рыбой» (пока нет большого наплыва посетителей, право же, не грех выпить кофе и съесть штрудель со взбитыми сливками), затесалось двое незнакомцев. Один из них курил сигарету за сигаретой, второй сжимал зубами костяную трубку, выпуская струйки дыма откуда-то из глубин своей бороды. Перед ними стояли кофейные чашки. Брюнет вынул из внутреннего кармана пиджака сложенные листки и протянул бородачу. Тот углубился в чтение, из трубки грибочками вился дым. Его собеседник сунул себе под нос крошечную ампулу. Над столом разнесся резкий запах мочи. Кое-кто из клиентов с отвращением сморщился.
Лицо у бородача покраснело от волнения. Гипертоник, не иначе.
– Теперь я знаю, Мок, откуда взялось это дурацкое заявление для прессы. Я много еще чего знаю, – Мюльхаус похлопал Мока по щекам, – ой много… Тебе уже не нужно публиковать все это…
Мюльхаус вынул из папки и подал Моку два листка бумаги. «Протокол вскрытия трупа», – значилось на каждом. Каллиграфически выписанные Лазариусом буквы запрыгали у Эберхарда перед глазами. «Мужчина, возраст – около семидесяти пяти лет, рост – метр шестьдесят, вес – шестьдесят два килограмма. Перелом нижней конечности в двух местах. Женщина, возраст – около двадцати лет, рост – метр пятьдесят девять, вес – пятьдесят восемь килограммов. Обнаружены в подвале дома на Паулиненштрассе, 18. Смерть от обезвоживания».
Голова у Мока раскачивалась из стороны в сторону, как ни пытался он подпереться руками. Но имена пострадавших (в этой графе почерк Лазариуса какого искривился) он видел отчетливо: «Альфред Саломон и Катарина Бэйер».
– Это не они, – шепнул Мок. – Их зовут совсем не так…
Мюльхаус обнял Мока, положил его голову себе на плечо.
– Спи, Мок, – тихонько сказал комиссар. – И пусть тебе ничего не приснится… Да минуют тебя сны…
