— Помнишь, Мок? — Рютгард старался перекричать шум воды. — Тебе всегда снились мертвецы, трупы людей, погибших из-за тебя. Это были твои эринии. А теперь тебе спать нельзя, иначе к тебе прилетят эринии твоего отца и моей дочери. Пока ты не спишь, они будут жить. Берегись сна, Мок, добровольно выбери бессонницу…
Рютгард опять приподнялся на руках и заорал:
— Блаженны кроткие! Не скажу я тебе, где твой отец! Я умираю, но в Бреслау остались мои братья. Опубликуешь опровержение — и они освободят узников. Только помни: тебе нельзя спать. Твой сон — их смерть. Смотри, чему я научился на сеансе…
Рютгард зажал зубами язык и отпустил руки. Ноги, руки и туловище погрузились в бьющую ключом воду, подбородок ударился о край бассейна. Откушенный язык запрыгал у ног Мока, словно живой зверек. Рютгард стал захлебываться.
На следующее утро доктор Лазариус констатировал, что однозначно определить причину смерти невозможно. Рютгард мог захлебнуться собственной кровью. А мог и водой с формалином.
Кафе Хайманна уже открылось. Среди постоянных клиентов, основную массу которых составляли клерки «Немецкого акционерного общества по торговле морской рыбой» (пока нет большого наплыва посетителей, право же, не грех выпить кофе и съесть штрудель со взбитыми сливками), затесалось двое незнакомцев. Один из них курил сигарету за сигаретой, второй сжимал зубами костяную трубку, выпуская струйки дыма откуда-то из глубин своей бороды. Перед ними стояли кофейные чашки. Брюнет вынул из внутреннего кармана пиджака сложенные листки и протянул бородачу. Тот углубился в чтение, из трубки грибочками вился дым. Его собеседник сунул себе под нос крошечную ампулу. Над столом разнесся резкий запах мочи. Кое-кто из клиентов с отвращением сморщился.
Лицо у бородача покраснело от волнения. Гипертоник, не иначе.
— Теперь я знаю, Мок, откуда взялось это дурацкое заявление для прессы. Я много еще чего знаю, — Мюльхаус похлопал Мока по щекам, — ой много… Тебе уже не нужно публиковать все это…
Мюльхаус вынул из папки и подал Моку два листка бумаги. «Протокол вскрытия трупа», — значилось на каждом. Каллиграфически выписанные Лазариусом буквы запрыгали у Эберхарда перед глазами. «Мужчина, возраст — около семидесяти пяти лет, рост — метр шестьдесят, вес — шестьдесят два килограмма. Перелом нижней конечности в двух местах. Женщина, возраст — около двадцати лет, рост — метр пятьдесят девять, вес — пятьдесят восемь килограммов. Обнаружены в подвале дома на Паулиненштрассе, 18. Смерть от обезвоживания».
Голова у Мока раскачивалась из стороны в сторону, как ни пытался он подпереться руками. Но имена пострадавших (в этой графе почерк Лазариуса как-то искривился) он видел отчетливо: «Альфред Саломон и Катарина Бэйер».
— Это не они, — шепнул Мок. — Их зовут совсем не так…
Мюльхаус обнял Мока, положил его голову себе на плечо.
— Спи, Мок, — тихонько сказал комиссар. — И пусть тебе ничего не приснится… Да минуют тебя сны…
