— Генри — никак не привыкну называть его Генрихом, — как значится в одном отчете, было восемнадцать, это подрывает нашу складную теорию о том, что ему было четырнадцать, как тебе, одиннадцатого сентября тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Он сын Антонио, того свирепого дикаря, хотя они оба больше похожи на туземца по прозвищу Капитан. В одном отчете есть приписка, якобы Антонио был мужем Трины, в чем я лично сомневаюсь, поскольку в Париже никто об этом не упоминал. В нашем деле много лжи. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу сообщать подробности, пока не разберусь со всем. Но я закончу к завтрашнему дню. Я только что договорилась о встрече с журналистами одной газеты, писавшей о патагонцах, когда те еще были в Берлине. Позвоню чуть позже, милый.
Она чмокнула меня в трубку и убежала. Я сидел у телефона в ожидании часами, обеспокоенный ситуацией в Берлине, которую постоянно освещали по радио и телевидению, а чрезмерное возбуждение Кэм усиливало волнение в разы: смотрит ли она по сторонам, прежде чем перейти улицу, не забыла ли свое обещание вернуться ко Дню благодарения?
Второй звонок раздался поздно вечером. Настоящий клад, ликовала Кэм, в газетных вырезках есть вся необходимая информация, и завтра вечером она уедет в Цюрих. Сегодня она в настроении отпраздновать и даже знает одно местечко.
— Все сошлось, Фиц, — наша история и история этого века, двести лет спустя после штурма Бастилии. Я позвоню позже, милый. Просто запомни. С этого момента все будет в порядке. Фиц, мы исполнили свой долг, вот что я поняла.
Она убежала с такой скоростью, что я едва успел сказать ей, чтобы она берегла себя. Кэм, моя Камилла, Камилла Вуд, береги себя, любовь моя. Я не знаю, слышала ли она меня.
В третий раз она так и не позвонила.
Девятого ноября 1989 года я ждал всю ночь напролет, наблюдая, как толпы хлынули через КПП «Чарли», как мужчины и женщины, жители ФРГ и ГДР, танцуют на вершине стены, как падают первые куски кирпича и бетона. Я смотрел в надежде увидеть единственную в мире женщину, которая мне небезразлична, а ее там не было, камеры не засняли ее, как засняли когда-то Генри, Антонио, Лизу и маленькую девочку, умершую в Париже. В ту ночь она не позвонила.
На следующее утро, в субботу, я сам позвонил в отель, но в ее номере никто не поднял трубку. Отец уговаривал меня не волноваться, мол, бывают такие моменты в истории, когда теряешь ощущение времени и пространства и даже чувство ответственности. С ней все будет в порядке, заверил он меня, обязательно. В воскресенье одиннадцатого ноября позвонили рано утром. Остальные еще спали, бодрствовал только я. Когда консул звонил из Манауса, я был дома один, и сегодня снова Фицрой Фостер взял трубку, отвечая на звонок чиновника из другого консульства. На этот раз плохие новости прилетели из Берлина.
Уже не одно солнце закатилось для меня.
Могу я поговорить с мистером Фостером?
— Здесь проживают целых четыре мистера Фостера. Вам которого? — Это была попытка отсрочить сообщение, поскольку голос — осмотрительный, нейтральный, чиновничий — напомнил мне события прошлого, и что-то сжалось в животе.
— Фицроя Фостера.
— А кто говорит?
— Филип Паркер, сотрудник американского консульства в Берлине. Вы Фицрой Фостер?
— Да. Что-то случилось?
— Вы супруг миссис Камиллы Фостер?
— Да, да, да, черт побери. Что произошло?
Несчастный случай. Нет, не смертельный, моя жена жива, все жизненно важные функции сохранились, и органы работают нормально, вот только…
— Вот только что?
Голова. Ей в голову попал какой-то обломок, сказал Паркер.
— Обломок Берлинской стены, ну, вы понимаете. Пока нет четкого понимания, что случилось, сэр, но, похоже, она стояла у подножия,
— Да плевать я хотел, как их…
—
— Как она? Где она? Господи, он сделал это! Он добрался до нее!
— Никто этого не делал. По крайней мере, умышленно. Они тут же спрыгнули вниз и вызвали скорую. Люди просто праздновали. Я понимаю, что вы сейчас в шоке, но если успокоитесь, я продиктую адрес больницы и телефон лечащего врача. По его словам, ваша супруга вне опасности.
Успокоиться? Как я мог успокоиться? Мой мир рушился быстрее, чем Берлинская стена. Единственный, кто мог меня спасти, кто знал всю правду о моем призраке… Что, если она, если она…
— Я спокоен, мистер Паркер. Вы правы, моей жене не поможет, если я… Короче, я позвоню врачу, но не могли бы вы сказать, в каком она состоянии? В коме? В сознании? Или…
— Как скоро вы сможете сюда приехать, мистер Фостер? Я имею в виду, в Берлин.
