Продохнуть было некогда. В этой взрослой жизни радовало все, она так выгодно отличалась от той, школьной, которая, казалось, уже давным-давно ушла за горизонт и почти ничем о себе не напоминала. Эта дурацкая школьная форма, ершистая колючая шерсть, как бы цвета шоколада, но на самом деле говнища, с блеклым воротником, типа скромным, монашеским, не допускающим кружавчиков и завихрений (а Катя страсть как не любила жить под копирку, очень уж хотелось отличаться от других ходячих коричневых форм), эти тупые правила, никому не нужная математика, оскорбления, которые приходится терпеть от учителей, бессмысленные домашние задания, эта безысходность, когда всеми силами глушат индивидуальность и уверяют тебя, что ты серый и ничтожный, а ты должен это безропотно глотать, это унижение, которое запомнится на всю жизнь и прочее, и прочее, и прочее. Все как в страшном сне. Кате иногда и снились такие страшные сны, почти кошмары, когда она стоит у доски на виду у всех, и родителей, и учеников, а химичка, их классная, стоит почему-то на курьих ножках, как избушка, смотрит так на нее ехидно и говорит: «А сейчас Крещенская определит нам молекулярную массу соединения CaCO3» – или еще что-то в том же духе. И все, сердце начинает колотиться, руки холодеют, голос пропадает, под коленками мелкая трясучка, значит, пора просыпаться. Но проснуться она никак не может, а химичка от нетерпения начинает гарцевать, исполняя адскую чечетку и постукивая острыми курьими когтями по паркету. Люди исчезают, растворяются, остаются только они вдвоем – маленькая испуганная Крещенская у доски и химичка, общипанные курьи ноги у которой все растут и растут, и невыносимый этот скрежет усиливается с каждой секундой, заполняя все вокруг…
Но сейчас все было совершенно по-другому, Катя захлебывалась новизной, восторженностью, значимостью того, чем начала заниматься, уверенностью, что эти знания обязательно в скором времени пригодятся. Люди в институте встречались очень разные, безумно интересные, все какие-то необычные. То ли это была совершенно другая среда, чем та, в которой с детства варилась Катя, то ли преподаватели были сплошь уникальными, да и студенты, приехавшие не только со всей страны, но и почти со всего мира, завораживали кто умом, кто самобытностью, кто внешностью, кто знаниями, а кто и именем. В Катиной французской группе учился замечательный мальчик из Монголии, умный, добрый, воспитанный, но с совершенно непригодным для нашей страны именем. Звали его Ганхуяк. Прелесть этого имени заключалась в том, что его можно было совершенно законно выкрикивать в чопорных стенах института, причем выкрикивать специально громко и достаточно торжественно, в связи с чем товарищ Ганхуяк пользовался огромным спросом среди студентов. Стыдливые преподаватели метались между его именем и фамилией, но выбрать было сложно, фамилия на русском звучала просто непроизносимо и в связи с этим не звучала совсем. Зато какой радостью было окликнуть Ганхуяшу с третьего этажа, когда он был этажом ниже. «Хуя-я-як, Хуя-я-як, Хуя-я-як!!!» – отзывалось эхо, и удивленные профессора в ужасе оглядывались и прибавляли шаг. Зато Ганхуяша радовался, что его любят, и были случаи, когда Катя этим пользовалась.
А еще Катя обожала встречаться в институте с родительскими друзьями. Нет, они ничего такого не преподавали и лекции не читали. Просто приходили рассказывать студентам о своей жизни или работе, ну это уже было после всех занятий. Олег Табаков захаживал, Штирлиц, то есть Вячеслав Тихонов, был, даже новый фильм тогда привез с собой, и все смотрели не отрываясь. Журналист Ярослав Голованов, большой друг Роберта, с которым они много в свое время ездили по стране – он спецкором от «Комсомольской правды», Роберт – от газеты «Известия». Все они бывали дома на Горького и очень радовались неожиданной встрече с Катей. Подойдет такая вся из себя Катя павой к Тихонову после его выступления поздороваться, а он как расплывется в улыбке, обнимет ее на глазах у всех, и она ему – дядя Слава, и он ей – Катюша, ну вы понимаете. Девчонки со всех курсов, да что девчонки – преподавательницы, которые тоже пришли на встречу, как уставятся с завистью на эту Крещенскую, как начнут нашептывать что-то едкое друг другу, взглядами сверлить, толкать локтем в бок, мол, смотри, смотри. А она стоит себе таким ангелочком, воркует с артистом – худенькая, челочка до глаз, длинные, до попы, блестящие русые волосы, зеленая плиссированная мини-юбочка из шотландки, зеленая моднючая водолазка-лапша и черная безрукавочка – просто шик, есть на что посмотреть!
