– Да двоюродный, но довольно близкий. Вчера вдруг выступил. Вроде и ничего сверхъестественного, но как-то неприятно стало. Ну как бы назвать человека, который считает, что ему все изначально должны? И ведь женатый, с детьми… Разговоры постоянно только о себе и о том, как бы повернуть всю жизнь так, чтобы ему было удобно, – и работу, и семью, и друзей. И все в подробностях, приводя мерзкие примеры, похохатывая и гордясь собой. «А что жена говорит», – спрашиваю. «Жена? А причем тут она? Я говорю – она слушает. Женщина – мой веник, куда положил, там и взял». А самое противное, что Гелий все время ему поддакивает: да, говорит, правильно, а как иначе? И смотрит на меня, как я отреагирую. А я взяла и ушла.
– Почему? Может, лучше было обсудить с ним это, сказать, что тебе не нравится? – спросила удивленная Катя. Ирка до сих пор говорила о своем парне только в превосходных степенях, а тут вдруг такое – что-то не так, брат не понравился, да и сам Гелий в Иркиных глазах вдруг сдулся.
– Да нет, не думаю. О чем говорить? – вздохнула Ирка с привкусом грусти и беззащитности, дернув левым глазом. – Мне теперь все больше кажется, чем есть на самом деле. Да и увидела в нем больше, чем в нем было, наверное. Время покажет. Теперь вообще вся в сомнениях… По поводу учебы тоже – правильно ли сделала, что на геологический пошла. И надо же, так долго об этом мечтала, так отстаивала это свое решение, а сейчас думаю: а вдруг, например, во мне великая певица умерла? Или актриса? И я теперь буду жить не свою жизнь. Ты никогда о таком не задумывалась?
Кате довольно странно было слушать эти Иркины рассуждения, вполне зрелые и ей совсем не свойственные. Вся ее бывшая коллекция непристойных блатных песен, жалостливых старинных романсов и пошловатых гусарских частушек растаяла как дым, было и сплыло, только сегодня впервые за все это время напомнила о себе. И вообще эти несколько месяцев сильно изменили ее. Из восторженной наивной и впечатлительной девушки, яркой и шумной, она превратилась в серьезную и довольно мрачную женщину, уже подраненную жизнью и опытом, стала вялой, бесцветной и рассеянной.
– Когда я была совсем маленькой, мама с папой мне часто рассказывали об одной гениальной девочке-художнице, все хотели, чтоб я тоже научилась рисовать, все искали во мне какие-то скрытые таланты. Постоянно восхищались ею и приводили в пример, мол, вон как она себя нашла с детства. Неужели эти восторги могли мне нравиться? Но когда папа показал ее рисунки, напечатанные, по-моему, в журнале «Юность», я увидела, что они были, конечно, правы, и ТАК рисовать я не научилась бы никогда… Сначала я возненавидела и ее, и ее рисунки. Потом запрятала свою детскую гордость поглубже в организм и полностью отдалась восхищению. Звали ту девочку Надя Рушева, помнишь такую? Прекрасная, тоненькая, с раскосыми глазами…
Ирка так увлеченно рассказывала, что Катя даже не думала ее прерывать. Надя Рушева была и ее любимой художницей в свое время, но чтоб с такой страстью о ней говорить – на Ирку это было совсем не похоже.
– Она все время рисовала и рисовала, я читала, что руки ее продолжали двигаться по бумаге, даже когда она отвлекалась на разговор, представляешь? Она никогда не пользовалась ластиком, точно зная, где и какую линию проведет. Была обожаемым единственным ребенком в семье, но в семнадцать лет – представляешь, в нашем возрасте! – внезапно умерла, собираясь в школу… Мгновенная смерть. Об этом родители тоже очень долго мне рассказывали. «Бедная светлая девочка, – говорил папа, – жила как ангел, ушла – взлетела – как ангел, мгновенно…» «Несчастные родители, – говорила мама, – потерять смысл жизни…»
– И зачем ты мне все это сейчас говоришь? – Катя даже поежилась, так стало вдруг на мгновение страшно и холодно, до мурашек, словно подул холодный ветерок. Она сильнее сжала Лискину руку, хотя никакой опасности рядом не было, но рассказ этот необъяснимо ее напугал. Ирка словно захлебнулась историей, мелко заморгала и ушла на несколько шагов вперед, а Бонька остановился было на углу, подняв ногу, но отметиться не успел и тоже поспешил вслед за ней. Разбитая машина без глушителя протарахтела мимо, обдав всех вонючим бензиновым облаком, но и вернув этим Катю в реальность.
– Погоди, а зачем ты сейчас про нее вспомнила?
– Просто стало интересно: если я вдруг умру, будут ли они обо мне так говорить? Какие найдут слова… Я ж уже однажды умирала. В три года, от кори. Почти умерла. Мама не любит об этом вспоминать, а я как сейчас помню высокую кровать, плачущих соседей и настольную лампу в виде грибка… Часто думаю последнее время про ту маленькую смерть под грибком… Мне иногда кажется, что я сейчас в похожем состоянии и начинаю уже распадаться на молекулы.
