Призраки Гарварда полностью

Кади зашагала по лужайке, позволяя резкому ветру высушивать влагу на щеках. Высокие вязы Олд-Ярда, такие пышные с листвой и украшенные приветственными знаменами, когда она только переехала сюда, теперь стояли голые. Яркие разноцветные стулья и столики кафе, которые стояли под ними в теплые месяцы, унесли внутрь. Трава стала жесткой и бледной от мороза. Кади поплотнее запахнула пальто и поспешила к Джонстон-гейт по одной из длинных диагональных дорожек.

Дорожки, пересекавшие дворы Гарварда, были, пожалуй, единственной бессистемной частью всего кампуса. В кривой сетке пересекающихся линий не было ни божественного плана, ни симметрии. Были просто пути под разными углами, оставленные разными людьми, в разные времена. Снова и снова, пока они навсегда не отпечатались в камне.

Тихие шелестящие шаги Кади по опавшим листьям были единственным звуком, как вдруг за спиной кто-то громко чихнул.

– Будь здоров, – произнесла она, оборачиваясь.

И только потом поняла, что позади никого нет.

– Прощу прощения. Я же сказал, что заболел.

Роберт.

– Ты ужасно быстро идешь. Куда мы спешим?

– В Первую приходскую церковь.

– О, да благословит меня Господь! Церковь, куда мне точно стоило пойти. Я присоединюсь? Может, удастся обратиться.

– Я не пойду внутрь.

– Да я шучу. Для меня все равно уже слишком поздно. Я был воспитан светским гуманистом, поэтому, естественно, у меня Sehnsucht до сверхъестественного. Sehnsucht по-немецки означает страстно жаждать. По правде говоря, сегодня мне не помешало бы отвлечься.

Ты кажешься очень рассеянной. Все в порядке?

– Нет. Я узнала сегодня очень плохую новость. Я допустила ошибку, пропустила очевидное, и случилось худшее. Не хочу об этом говорить.

– Все в порядке, я и сам в таком же тумане. Опять же, у немцев есть слово для обозначения этого чувства: lebensmüde. Уставший от жизни.

Кади тяжело вздохнула. Уставший от жизни. Она была именно такой. Или, может быть, просто смертельно устала. Наверное, и то, и то.

– Откуда ты знаешь столько немецких слов?

– Немецкие поэты-романтики. Я обращаюсь к ним каждый раз, как начинается приступ жалости к себе.

– Тот реферат по Элиоту, с которым ты мне помог, был настолько хорош, что мне не поверили, что я способна его написать. Тебе стоит получить докторскую степень по поэзии, а не по физике.

– Возможно, что после сегодняшнего придется.

– Почему? Что случилось?

– Рискуя вылить на тебя долгую покаянную молитву, скажу: я получил письмо из Квидиша. Мне отказали.

– Как такое может быть? У тебя же совершенно сумасшедшие показатели!

– Я тоже не мог понять. Поэтому попросил показать мне копию рекомендательного письма Бриджмена. Надеялся, что похвала уважаемого профессора, который знает меня лучше всех, поднимет настроение.

– Не подняло?

– Позволь, зачитаю тебе последний абзац: «Как видно из его имени, он еврей, но совершенно лишен обычных качеств своей расы. Это высокий, хорошо сложенный молодой человек с довольно привлекательными застенчивыми манерами…» Далее следует описание моей, цитирую, «поразительной способности к ассимиляции» и «благородной натуры». Я очень надеюсь, что каламбур был намеренным.

– Тебе отказали, потому что ты еврей?