Кади, у которой все еще болела голова, сидела на аккуратно застеленной кровати, пока мать суетилась по комнате, включая телевизор на любимый канал Кади и просматривая меню обслуживания номеров, чтобы заказать еду. Вместо привычных гостиничных пейзажных картин или абстракций в их номере красовался макет классной доски со сложными математическими расчетами. Это напомнило ей о расчетах в тетради Эрика.
Кади была почти обескуражена мыслью, что координаты дадут хоть какое-то значимое представление о психике Эрика. В более вероятном сценарии, казалось, его заметки станут еще одной погоней за призраками. Но последняя оставшаяся крошка хлеба манила ее намного сильнее, потому что последняя координата была единственной в списке без галочки рядом. Если она была права и галочки означали, что обмен был завершен, она надеялась, что оставленное Эриком в последнем месте там и находится. Но если она хотела пойти и найти точку, ей нужно было преодолеть более серьезную проблему: маму.
– Ты уже решила, что хочешь?
– Эмн, да, – протянула Кади, впервые глядя на меню.
Одно было точно – мама не успокоится, пока не покормит ее.
– Можно мне салат и жареную картошку?
Пока мать делала заказ, Кади проверила мобильный. Она ожидала получить несколько смущенных или сердитых сообщений от Никоса, но их не было – еще хуже.
Она чувствовала себя ужасно. Какое это, должно быть, унижение, когда ее отец ошибочно обвинил его в незащищенном сексе с ней. Кади отправила Никосу электронное письмо, извиняясь за то, что втянула его в свою ложь. Она не объяснила, что на самом деле привело ее в больницу, только то, что она «попала в затруднительное положение» и «должна была им что-то сказать», но она никогда не хотела обидеть его или смутить. Письмо было коротким и совершенно неадекватным, но она надеялась, что как лейкопластырь оно удержит их отношения, пока им не представится возможность пообщаться лично, и пока она не успела придумать лучшую ложь.
Мама положила трубку городского телефона.
– Сказали, минут тридцать. Значит – сорок пять. Дотерпишь? Может, в мини-бар заглянем?
– Все в порядке. – Кади поковыряла оставшийся после капельницы клей на руке. – Пожалуй, приму душ.
– Может, лучше ванну? У тебя по-прежнему может быть легкое головокружение от того, что вызвало недомогание утром, и от пара будет только хуже. Мне бы не хотелось, чтобы ты получила второе сотрясение за двенадцать часов.
Иногда мамы бывают совершенно правы.
Кади забралась в ванну и безвольно лежала, наблюдая, как медленно вода поднимается, поглощая сначала пальцы, потом колени, а потом полностью окутывает. Вспомнились слова матери «то, что вызвало недомогание». Она была больна. И она была Арчер. В ее роду не встречалось сверхспособностей. Это было просто саморазрушение. Но саморазрушение – не совсем правильное определение; оно оставляет слишком много сопутствующего ущерба. Она выключила воду ногой и осмотрелась: вокруг стерильная белая плитка гостиничной ванной. Маленький фен висел на стене в кобуре, как заряженный пистолет. Она соскользнула под воду с головой и прислушалась к биению своего сердца.
Она подумала об Уите в океане и представила, каково это – утонуть. Ее интересовало, это больнее, чем потерять собственно ребенка? Или сгореть заживо. Или быть преданным. Или любой из ужасов, обрушившихся на окружающих, пока она стояла и смотрела. И все же ее легкие вздрогнули. Ее тело хотело дышать, бороться, жить. Она поднялась на воздух.
Ей не хватало смелости.
Кади вымылась, осторожно вспенила шампунь и сполоснула больную голову. Когда она в следующий раз погрузилась под воду полностью, то сквозь шум услышала бормотание, как будто ее кто-то звал. Голова оказалась над поверхностью.
– Мам, входи, – произнесла Кади, смахивая воду с ресниц.
Мать была уже в ванной, ее глаза расширились от тревоги:
– Все хорошо?
– Да, я в порядке.
Кади тут же пожалела, что нырнула, сообразив, как это могло выглядеть со стороны.
– Я звала, но ты не отвечала.
– Я не слышала, все хорошо.
Мама кивнула, неуверенно улыбаясь.
– Еду уже принесли.
– Хорошо, сейчас выхожу.
– Позволь, я тебе помогу. Боюсь, ты можешь поскользнуться. – Мама помогла Кади развернуть чистое полотенце.
Кади подчинилась, придерживаясь за руку мамы, когда выходила, и позволила ей завернуть себя в огромную банную простыню. Мама промокнула ее плечи.
– Это напоминает то время, когда ты была маленькой. Ты любила ванну.
– Правда?
Мама кивнула.
– Эрик был егозой. Не оставлял в покое вентили крана. Я так боялась, что он ошпарится, что практически всегда держала его руки, когда купала. Но ты тихонько играла и пела себе песенки. Я едва могла тебя вытащить из ванны, уже всю в гусиной коже. Ты была таким милым ребенком.
– Мам, – Кади опустила голову, не в силах смотреть матери в глаза. – Прости меня. Я знаю, как страшно было получить еще один экстренный звонок из Гарварда, это было последнее, чего я хотела.
