Призраки Орсини полностью

Я больше никогда ее не видел до последнего дня в борделе. До появления Генри Лайтвуда. Снова был светлый кабинет и стройные ноги в туфлях на высоком каблуке. Солнечный день, который улыбался в большие окна. Зальцбург снова в костюме, как настоящий бизнесмен. Я не верил в чудесное спасение и понимал, что меня просто снова продали.

– Я буду скучать по тебе, Дино, – сказала женщина. Мне показалось это странным, ведь она никогда ко мне не приходила. Или я просто забыл… Весь этот год был одним сплошным мучительным размытым пятном.

Лайтвуд был в черном, как палач, явившийся за моей душой. Ирония в том, что теперь я играю его роль. Наверное, мне она подходит больше.

– Я позабочусь о тебе, парень, – сказал Генри Лайтвуд, когда хозяин борделя и его женщина ушли, оставив нас одних.

И, по-своему, Генри сдержал слово. Он позаботился обо мне в своей извращенной манере. Его понимание любви было искажено, и Лайтвуд жил по своим нормам и правилам, наплевав на общественное мнение. Я ничем от него не отличаюсь сейчас. Когда ты убиваешь чудовище, часть его сущности вселяется в тебя. Невозможно отмыться от того, что сделал со мной Генри Лайтвуд.

***

Я смотрю, как она спит, затерявшись под розовым одеялом. Сижу на соседней постели, которая, по всей видимости, раньше принадлежала Марии Памер, и думаю, какого хрена я все еще здесь делаю. Зачем я, вообще, приехал. Все те же вопросы, что и полгода назад, когда я рванул в заведение покойного Грассо, чтобы вызволить из неприятностей маленькую дурочку. Не могу объяснить самому себе, почему меня не покидает чувство ответственности по отношению к Андреа. Я убивал людей. Лгал, предавал, разрушал жизни и шел дальше, не испытывая ни малейшего чувства вины. Не все были виновны, но я не оглядывался, не взвешивал совершенные грехи, не измерял их. Можно испытывать муки совести, если ты совершил свое первое преступление, и еще где-то на задворках сознания маячат мысли о каре и возмездии, которое непременно настигнет. Но когда твои грехи перевешивают все тяжкие и смертные, страх о возмездии и совесть отпускают, потому что ты понимаешь, что уже не в силах остановить бронепоезд, который, в конце пути, отправит меня в ад, в самое пекло. Я не верю в ад, если честно. Но я ищу его отражение в глазах своих жертв, хочу понять, куда они уходят, и что там за чертой. И я вижу только пустоту в сузившихся зрачках, пустоту и смирение.

Андреа выглядит бледной, глубоко несчастной маленькой девочкой, словно все тяготы мира даже во сне ее не отпускают. Все, что происходит сейчас в ее жизни, спровоцировано моими действиями. Случайная жертва. Таких было много, но мимо Андреа с ее синими глазами-незабудками я не смог пройти. Когда Джейсон сказал, что Лаура Памер умерла, я так явственно вспомнил тот день, когда Дреа ждала меня у ворот три месяца назад. Я приказал ее не пускать, и меня, конечно, не ослушались. Она мне набирала, потому что я видел сигнал на своем гаджете… Но рядом сидела Эмилия, и мне казалось, что это тот самый момент, когда я смогу, наконец, дать понять влюбленной в меня девчонке, что у нас ничего нет и не будет.

А ее мать тогда была в коме уже несколько месяцев, она не за сексом ко мне пришла, за поддержкой.

Черт, оказывается у меня есть сердце. Потому что я был на ее месте. Я помню, каково это терять близких и пытаться найти понимание и сочувствие, а в ответ получать только боль и пинки судьбы. Случаи разные, но я никогда не хотел навредить Андреа намеренно. Мне нравилось быть с ней, общаться, любоваться юностью и наивностью, которые она в себе воплощала и просыпающейся чувственностью. Все это так, но я постоянно пытался держать дистанцию, и всего пару раз нарушил границы дозволенного.