Забыв про усталость, пожар, недавнюю драку, Винни подошел к стене и впечатал в нее кулак. Древняя штукатурка позорно капитулировала. Рука онемела. Винни думал о ней, как о деревянной перчатке, которую на него напялили в детстве да так и забыли снять. Винни просунул руки в образовавшуюся дыру и вырвал два больших куска загипсованных обоев. На него в упор глянули детские глаза.
«Тащи ее сюда, – бесновался туман. – Чего вылупился? Она мертвая!»
Винни коснулся потайного рисунка, и руке стало тепло. Как будто погладил бродячего котенка. Винни старался не смотреть, отвернулся и глупо улыбался в сторону, чувствуя, как руки обнимают и вытаскивают из кладки небольшое, пахнущее гнилым деревом и сыростью, но живое тело.
Стена чавкнула, недовольная выпущенной добычей.
В руках Винни треснуло, на пол посыпалась какая-то ветошь. Тело забилось, как пойманная муха, полутьму подвала распорол отчаянный вопль.
«Что ты творишь, идиот? – накинулся туман на Винни. – Засовывай ее в куклу, ну же, скорей, придурок! Она же дохлая!»
Винни скомкал рвущуюся душу, как газету, и принялся запихивать в небольшое оконце на груди куклы. Дыра оказалась слишком маленькой, душа визжала и норовила развернуться, поэтому пришлось бросить куклу на пол и трамбовать ее коленом.
«Шей, – умоляюще зашептало зло. – Запечатай ее. Скорей. Прошу тебя!»
Душа бесновалась внутри матрасного тела, швы лопались, вата лезла наружу, глаза-рюмки выпучились, разъехались в стороны, но стойко держались в орбитах.
Винни навалился на куклу, зажал ее между ног, проткнул проволокой запястья, грубо стянул их за спиной, и, не давая голему опомниться, набросился с иглой. Шить-шить-шить. Туман обнимал его за плечи и мелко трясся. Винни испытывал невиданное искушение накинуться на куклу с зубами, разодрать тряпичную темницу и посмотреть, что будет. Холодные пальцы под сердцем намекали пушеру, что дурить не стоит.
Когда девочка заплакала, Винни продолжал сдавливать ее бедра своими ногами. Он подскочил и заметался. Выемка за войлочными тюками намекала на выход. Винни юркнул туда и попытался унять молот разбушевавшегося сердца.
Голый ребенок рыдал в подвале дома на холме.
Рот девочки был набит слежавшимся хлопком, из неглубокой раны в боку торчала диванная пружина.
Последнее, что она помнила, были глаза подруги. Как же ее звали?
В одном девочка была уверена совершенно: подруга – мертва.
А ей посчастливилось выжить.
Ни одна лестница в мире не была такой длинной.
Солнечный свет ударил Шейлу наотмашь. Небо выбило землю у нее из-под ног, вырвало душу и вознесло на невероятную высоту, где разодрало, растрепало и рассеяло в бесконечной голубой осени.
Город под холмом не заметил ее воскрешения.
Он толпился, курил, откусывал от сэндвичей, выступал, матерился, пел, застегивался, сморкался, плакал, убирал газоны, дремал, нюхал, скорбел, вопил, перечил, полировал, топтал, стравливал. Шейла была ему без надобности. Ее уже списали со счетов, зачислив в полицейскую хронику, определив в самый подвал мелким шрифтом – «Пропала без вести».
У Кривого Носа Шейла остановилась.
– Элис… – простуженно позвала она. – Вайнона…
День слушал, но не говорил ни слова.
Прислонившись к стволу горбатого дерева, чихала и кашляла девочка, но вместо слюны изо рта почему-то летели рваная бумага и куски картона.
Нужно было вернуться. Отыскать девочек. В конце концов, это она их сюда привела!
Но Шейла не сумела обернуться.
Дом щурился ей вслед. Одно из окон подвела жирная траурная лента гари. За ним толпились призраки. Каждому не терпелось посмотреть, кого отпускает тварь. Почему именно ее?! Одни недоумевали. Кто-то торжествовал. Другие боялись. Но ни один, даже пустой до страха священник, не сломал тишины вопросом.
Шейла пролезла в дыру в заборе – казалось, прошло несколько минут от памятного разговора, ступеней, крика! – но что-то безвозвратно испортилось. Ноги едва сгибались в коленях, сердце ерзало в груди, точно подвешенное на резинках. Шейла оцарапала руку о кромку отбитого камня. Ранка долго оставалось сухой, неприятно рваной, пока наружу, с неохотой, как узник под конвоем, не выкатилась бурая, липкая капля крови. Шейла хотела облизнуть палец, чтобы стереть им кровь, но поняла, что рот совершенно сух. Язык напоминал оторванную подошву. Кроме того, Шейла поняла, что не различает запахов. День жонглировал сотнями красок, но был совершенно безвкусен. Стерилен.
«Может, у природы начался пост?» – мысль Шейлы, как шестеренка с поломанными зубцами, совершила полный оборот, пытаясь зацепиться за какие-то другие мысли, но сознание, как и тело ребенка, заросло пустотой и пылью.
Дорога с холма оказалась непосильным испытанием. Шейла спотыкалась на каждом шагу и с трудом удерживала равновесие, поэтому идти приходилось медленно и аккуратно. Иногда она терялась, куда и зачем идет, и забывала сделать следующий шаг. Чем дальше Шейла удалялась от дома, тем больше всплывало в ее памяти.
