Пришла в себя уже лёжа на больничной койке, причём поняла это не открывая глаз. Столь мерзкий запах может быть только здесь, хоть и ощущался не так явно как обычно. Кварц, медикаменты, крахмал – я до ужаса ненавидела это сочетание. С больницами у меня связаны не лучшие воспоминания: бабушка, мама Нат, двоюродный брат и отец, а теперь ещё и я. Слышала тихие голоса родителей и ощущала прикосновение к своей руке. Я не хотела открывать глаза, потому как стоит это сделать и я увижу их полный боли взгляд и посеревшие от волнения лица. И причиной тому, являюсь я.
– Доченька, очнись. Папочке очень больно видеть тебя такой. – разбито произнёс отец. После его слов, я не смогла сдержать рвущиеся наружу слёзы. Я боялась, что с ним снова может случиться то же, что и несколько лет назад и мне было невыносимо от этой мысли. Почувствовала как по щекам побежали слёзы, но кто-то нежно стряхнул их с лица ладонью.
– Папа, прости. – прохрипела я, открыв глаза. Родные лица смотрели на меня с сочувствием и вселенской скорбью, от чего на душе стало так тяжело. Меня разрывало изнутри, но внешне я оставалась совершенно спокойной, не считая слёз. – Мам.
– Тише милая, всё хорошо. – прикоснувшись к моей груди, ответила та. – Всё уже позади.
– Вам нужно отдохнуть, я за ней присмотрю. – раздалось справа от меня. Медленно повернула голову и столкнулась с потускневшим взглядом, золотисто-карих глаз. Он осунулся и как будто постарел на несколько лет. Небрежный вид, искусанные в кровь губы, синяки под глазами – да он сам на себя не похож. И это именно он всё это время держал меня за руку.
– Хорошо, тогда мы приготовим что нибудь и вернёмся. – согласно ответила мама и поцеловала меня в висок.
– Мы скоро вернёмся, – пообещал отец и вышел вслед за ней. А я продолжала неотрывно смотреть на мужчину напротив.
– Сколько я уже здесь?
– Три дня. – неуверенно ответил тот.
– Сколько ты не спал?
– Три дня.
– Подойди. – попросила я и он тут же оказался рядом. Моя ладонь потянулась к его лицу, прикоснувшись к покрытой щетиной щеке. Эван неотрывно следил за моими действиями и казался мне израненным зверем, которого я могу спугнуть в любую секунду. Таким мне ещё не доводилось его видеть и я бы хотела не видеть вовсе. – Я люблю тебя. Прости, что только сейчас об этом говорю. – мои слова привели его в замешательство.
Судя по всему, он не ожидал услышать от меня нечто подобное, поэтому теперь сидел с растерянным видом. Но я не лгала, я была абсолютно уверена в своих словах и чувствах. Плевать, даже если я об этом пожалею. Его ладонь накрыла мою, теснее прижимая к лицу. Глаза закрылись, а веки задрожали, сжимаясь словно от приступа боли. Ресницы стали влажными, губы приоткрылись делая глубокий вдох. Одинокая слеза катится по щеке, оставляя влажный след. Такой ранимый и по детски невинный, словно впервые получает признание в любви. И этот мужчина полностью принадлежит мне. Теперь я понимаю, что такое собственнические чувства.
– Ты не должна была говорить это раньше меня. – смахнув с лица слёзы, ответил тот. – Я должен был первым признаться тебе.
– Ты и был первым. – усмехнулась я, зарываясь пальцами в его волосы. – Твои действия, поступки и наконец твой взгляд, сказали мне куда больше слов. Так что, всё как ты и хотел.
– Если это сон, то я не хочу просыпаться. – пробубнил мужчина, наслаждаясь прикосновением моей руки.
– Ладно, тогда давай навсегда останемся в этом сне.
За всеми этими любовными признаниями я, неожиданно для самой себя, быстро шла на поправку. И причиной тому была моя наследственная регенерация, как у собаки, и двадцатичасовой надзор врачей и моей семьи. Палата, в которой я провела десять дней своей жизни, была не совсем обычной, (думаю, не стоит объяснять, что я имею в виду), что в свою очередь также способствовало моей скорой поправке. Всё это время, я была словно нерадивое дитя, за которым нужен глаз да глаз и единственное, что мне позволяли делать, это самостоятельно сходить в туалет, а вот о принятии душа в одиночку, речи не было. Так что, купали и умывали меня, под чутким руководством Эвана Кроу. Ранение, слава богу, было не серьёзным, но тем не менее, боль от этого была не меньше, поэтому мне и не позволяли много двигаться.
