— Выглядит здоровой и нормальной, — сказал акушер. — Кажется, потеря матерью крови на младенца не повлияла. Два поверхностных пореза от ударов холодным оружием надо будет зашить. — Он показал на глубокие порезы: слева на животике и на правом бедре новорожденной, а потом переключил свое внимание на мать. — Еще зажимы. И тампон.
Она стала понимать, что все наконец-то закончилось, кровотечение прекратилось, и ее внутренности стали темно-синими. Ее тело затрепетало, а лицо меняло цвет, превращаясь из красновато-коричневого в густо-багровое. Акушер вопросительно посмотрел на анестезиолога, и тот пожал плечами. Багрянец стал блекнуть, лицо окрасилось синевато-серым, а зрачки сильно расширились.
— Необходимо переливание крови. Нужен еще литр.
Но было уже поздно.
Стоявшие над ней люди в зеленых халатах и масках смотрели на уровень жидкости в стеклянной бутылочке, наблюдая, как жидкость эта опускается в красные резиновые трубочки, ведущие к венам роженицы. Стрелка, обозначавшая кровяное давление, упала до мертвой точки и дважды колыхнулась. Казалось, что медики, присутствовавшие в операционной, имели возможность наблюдать, как из нее ускользает жизнь.
«Свобода, — подумала она. — Наконец-то свобода. И больше никакой боли».
Темнота сомкнулась вокруг нее, мягкая теплая темнота, как в летний вечер. А затем трансформировалась в длинный темный туннель с крошечными булавочками света в самом конце. Свет притягивал ее, становился все ярче, теплее, делался все более золотистым, наполняя ее непередаваемым ощущением радости и любви. Она вытянула руки, и теперь свет ослеплял ее, а она улыбалась и смеялась, как дитя. Но потом на нее вдруг повеяло холодным воздухом, и она почувствовала, что скользит обратно, почувствовала, как что-то тянет ее назад и вниз.
«Нет. Пожалуйста. Дайте мне уйти».
Темный ледяной смерч, закружившись водоворотом, завертел ее волчком, с шумом поволок вниз, словно скоростной лифт.
«О нет, пожалуйста, не надо!» Тело наливалось тяжестью. Свет наверху сморщивался в крошечную точку, а потом и вовсе исчез.
Страх поднимался по позвоночнику, окутывая ее холодом, заключая в объятия, затуманивая сознание. В глаза начал просачиваться свет, грубый расплывчатый свет, холодный, враждебный, наполненный неясными зелеными очертаниями, странными звуками. Она ощутила острый укол в животе, потом еще один… И закричала от ужаса.
— Ничего, ничего! Все в порядке! Все в порядке! — Лица. Глаза из-под масок. — Крепитесь, милая! Все будет хорошо!
В воздухе откуда-то возник шприц. Стоявший рядом мужчина взял его и вонзил в нее иглу. Пах опять захлестнула волна пронизывающей боли, и она снова закричала.
— Ну-ну, тихо! Все хорошо!
Лица растворились, превратившись затем в одно лицо. Глаза за толстыми стеклами. Одно-единственное лицо, омытое тусклым красным светом, неподвижное, немигающее, изучающее ее. Эрнест Джиббон.
Ей казалось, что она находилась под водой, где-то очень-очень глубоко, и слой воды давил на нее. Она попыталась пошевелиться, но тело словно бы налилось свинцом.
Все кончено. Она мертва. Он знал, что она может умереть, и она это тоже знала.
Джиббон продолжал изучать ее, не двигаясь. Чарли посмотрела на него, на того, кто так или иначе мог бы оживить ее. У него имелся ключ, гипнотизер знал, как снова вернуть ее в этот мир, знал тайный код — жест, слово, фразу, призванные вытащить ее оттуда. Чарли ждала, когда же это произойдет. Но он все молчал и молчал.
Интересно, сколько сейчас времени? Ей казалось, что в мансарде слишком темно. Голова у нее раскалывалась, и она не могла припомнить, когда пришла сюда, давно ли здесь находится. Ей хотелось, чтобы Джиббон заговорил, или улыбнулся, или хотя бы кивнул. Прошла добрая минута, прежде чем Чарли сообразила: она-то сама жива, это он умер.
На похоронах Виолы Леттерс Чарли сидела на скамье в церкви, зажатая между Хью и Зои. Подальше, в том же ряду, устроились Вик с женой. Несколько других лиц тоже показались ей знакомыми: одних соседей она видела на матче в крикет, с другими встречалась в местных магазинах.
Уставившись в молитвенник, Чарли изо всех сил боролась с желанием зевнуть, потому что накануне спала всего лишь два часа. Темно-синий костюм, купленный в прошлом году, оказался тесноват, но другого подходящего траурного наряда у нее не было.
Слова Хью эхом отдавались в ее сознании.
