Призраки зла полностью

Больше Дойлу спросить было нечего, и его проводили в приемную. Оуэн и Дафна Джилли наблюдали из окна. Перед выходом сержант просмотрел список магазинов, а потом двинулся в направлении Оксфорд Стрит.

— Вышел на тропу — по твоим следам. Хорошо бы ему кого-нибудь найти, — заметил он.

— На это нельзя рассчитывать, — сказала она. — С тем же успехом поиски могут натолкнуть его на какую-нибудь новую версию.

Дойл прибыл в участок через два часа. Одному из продавцов лицо показалось знакомым, но он сомневался, была ли Джилли в магазине именно в тот вечер, когда погибла Кэролин Оуэн. Девушки в «Гроучо» вспомнили, что Джилли пришла в клуб… без нескольких минут шесть? Посетители при входе расписываются в книге у администратора, но не проставляют время. Когда пришел Фрэнк Мьюр? Нет, это было раньше. Или, наоборот, позднее? Может быть, в шесть? …извините, сэр. — Инспектор подошел к вопросу философски.

— Если бы у обоих было железное алиби, это выглядело бы подозрительней, — заметил он. — Оуэн не из тех людей, которые решаются на убийство без очень веских причин. И это единственное, что я могу сказать определенно. Пусть коронер разбирается.

Что коронер и сделал. Он выслушал сообщение о том, что у Кэролин не было суицидальных намерений и что полиция не обнаружила ничего подозрительного. Все признаки несчастного случая были налицо, но никто не пришел с признанием, что очень сильно напирал в толпе на платформе, стараясь втиснуться в вагон. Дело закрыли. Убийство? Забудьте. Такие предположения — для детективов.

Винсент Малчерн, один из талантливейших писателей, когда-либо сотрудничавших в «Дейли мейл», сказал, что единственный акт, в котором оргазм наступает с самого начала, — это работа журналиста над материалом. Малтрэверс перекраивал вступление к интервью не менее получаса. В результате крючок, на который должен быть подцеплен читатель, получился такой:

До смешного молодые Битлс широко улыбаются с фотографии в серебряной рамке с надписью «Мы любим тебя, Дженни, йе-йе-йе-ие!» рукой Джона Леннона над подписями всех четырех. Больше ничего в комнате не напоминает о том, что сорокачетырехлетняя Дженни Хилтон, сын которой учится в Эксетерском университете, в прошлом — актриса, поп-исполнительница и звезда шоу-бизнеса. Я рассматриваю фотографию, а Дженни Хилтон грустно улыбается: — Она говорит мне, какая я стала старая. Боже мой, Ринго уже дедушка!

Дальше все пошло, как по маслу, и инстинкт, выработавшийся за годы работы в журналистике, остановил его в пределах пятидесяти слов до отведенных на интервью двух тысяч.

Почему она исчезла, отказавшись от такой карьеры? Как бы деликатно ни был сформулирован мой вопрос, его встречает мгновенно возведенная баррикада, надежно защищающая ее частную жизнь. Часть Дженни Хилтон никогда не была и не станет достоянием общественности. Она возвращается осторожно, не принимая чужих условий.

Последний абзац переписывался столько же, сколько и первый, прежде, чем он удовлетворил Малтрэверса. Он предельно близко передавал впечатления Малтрэверса, но в целом в интервью отразились и моменты, где инициатива оказывалась за Дженни, а намерения Малтрэверса отходили на второй план, так что информация подавалась так, как хотела она. Они, не сговариваясь, повели игру, отмечая свои маленькие победы и поражения. Но за завтраком, когда она опустила забрала, и он неожиданно спросил ее о Барри Кершоу, вопрос застал ее врасплох и она так неловко солгала. Сейчас он постарался спрятать в текст наживку — мимолетное упоминание Кершоу, ничего определенного, только неоспоримые факты, касающиеся его смерти и ее присутствия на дознании. Майк Фрейзер заверил его, что она сможет изменить текст только при условии, что информация в нем не соответствует фактам. Малтрэверс предчувствовал, что она будет противиться любому упоминанию о Кершоу. Если она захочет его изъять, ей придется объяснить причины, но едва ли что-нибудь откроет. Это очевидно. Любой ее вопрос будет означать, что это происшествие двадцатилетней давности по-прежнему важно для нее. И что она о нем помнит.