Через ворота со стороны Стрэнд Малтрэверс попал в квадратный внутренний двор Сомерсет Хаус, огромного здания, выложенного по фасаду декоративным портландским камнем, пересек его и вошел через двухстворчатые двери в южное крыло, в котором, согласно вывеске над входом, располагался Главный регистр семейного отдела. Где-то под полом, в подвалах протяженностью одиннадцать миль хранились копии всех завещаний, сделанных в Англии и Уэлсе с 1858 года. Он мог прочитать любое — какое захочет, исключение составляли только завещания членов королевской семьи. Даже Карл Маркс предпочел сделать завещание, а не оставлять свое имущество народным массам. А один солдат просто написал на обратной стороне конверта «Я оставляю все ей». Это самое короткое из миллионов хранящихся завещаний так и не вступило в силу, вероятно, из-за трудностей, сопряженных с идентификацией личности наследницы.
Непосредственно от дверей начинались ряды стеллажей, уставленных в хронологическом порядке сотнями реестров, огромных именных справочников в переплетах из красной кожи, на которых были указаны года. Каждая статья содержала перечень точных имен и адресов и дату утверждения завещания судом. Было всего одиннадцать часов, а со справочниками уже работало человек тридцать. Помощники адвокатов уточняли условия завещаний, кто-то просто интересовался семейной историей, некоторые разыскивали на стеллажах необходимый том, чтобы найти завещание, по которому они оптимистично надеялись получить наследство. Отыскав нужный том, его снимали с полки и несли на столик, к окну, выходящему на Темзу, где заполняли требование, которое просовывали в специальную щель в стене. Затем в течение получаса ждали, когда их вызовут и покажут им за двадцать пять центов соответствующий документ. Если оказывалось, что это тот документ, который нужен, то с него снимали ксерокопию — по двадцать пять центов за страницу.
Чтобы разобраться в этой системе, Малтрэверс в течение нескольких минут понаблюдал за действиями других, затем подошел к стеллажам, где стояли справочники за 1980 год, с которого следовало начать. Кроме фамилии родителей Дафны, ему было известно, что они жили в Дорсете. В 1980 году Джилли не значились, он вернулся назад, в 1979 год. Завещание Бернарда Уильяма Джилли рассматривалось декабря четырнадцатого дня, и он проживал в Дорчестере. Непосредственно за ним следовало имя Мэрион Рут Джилли. Малтрэверс заполнил требования на оба документа. В последующие двадцать минут он отыскивал завещания знаменитостей, даты смерти которых ему удавалось вспомнить. Он, например, выяснил, что Чарльз Диккенс оставил после себя восемьдесят тысяч фунтов. Он еще пытался пересчитать эту сумму на современные деньги, когда по залу разнеслось «Джилли». Он подошел к столу, откуда его направили в кассу, чтобы он заплатил пятьдесят пенсов, а вернувшись, получил документы для просмотра.
Завещания были составлены одинаково, различались лишь формулировки, касающиеся возможности смерти супруга, в пользу которого было составлено завещание, предшествующей смерти завещателя. По завещанию недвижимость отходила их сыну, Мартину Дэвиду Джилли, а дочь Дафна Джилли должна была получать процент от имущества в размере одной тысячи фунтов стерлингов в год до достижения двадцатипятилетнего возраста. Затем в завещаниях шла одна и та же фраза: «Наследство моей дочери включает средства, которые она должна получить в этом возрасте на условиях завещания Констанс Элизабет Джилли».
— Хелло, Констанс, это ты, тетушка, — пробормотал про себя Малтрэверс. Он достал из кармана ручку, потом вспомнил, что видел какое-то объявление, касающееся записей. Повернув голову, он увидел таблички, предупреждающие, что пометки можно делать только карандашом. Кажется, все вокруг соблюдали это правило. Он безуспешно порылся в карманах. — Черт возьми.
Консультант, к которому он обратился, проводил его к столу с целой коллекцией карандашных огрызков, все — не длиннее трех дюймов.
— А если вы будете давать длинные карандаши, их разворуют? — осведомился он.
— Именно, — бодро согласился консультант. — У нас бывают и длинные, но они сразу пропадают.
