— Добудем, — повторил, улыбаясь, Роман Иванович. — Пригласи к себе майора Шлеймовича и, между прочим, заведи разговор про любимую Одессу. Он сразу «растает», и посмотришь, что произойдет!
Тут я смекнул, в чем дело. Начальник медицинского снабжения армии, майор медицинской службы Исаак Соломонович Шлеймович в ходе наступления изрядно пополнил свои запасы медикаментами и перевязочными материалами. Мы знали, что перепало ему и несколько ящиков французского коньяка и разных консервов. Но с какого боку к нему подойти? Помочь могла «военная хитрость».
Вскоре Шлеймович явился. Это был близорукий, невысокого роста, но крепко сложенный человек. Он протер очки, осмотрелся и вдруг, словно догадавшись о наших тайных целях, сказал:
— Как же это вы, специалисты, так бедно живете! Неужели трофейная команда о вас позабыла?
Я скромно ответил, что мы дела с трофейной командой не имеем, а вот у майора Шлеймовича, как известно, и снега зимой не выпросишь.
— Ну, ну, не такой уж я скупой, — обиженно возразил Исаак Соломонович. — Война кончается, можно немножко и ремень распустить. Посылайте вашего связного на склад, возьмите чего нужно. Надо же отпраздновать победу в Восточной Пруссии!
— Вы, наверное, хотите меня спросить, — продолжал Шлеймович, — почему я такой богатый и как обеспечил войска медицинским имуществом? Скажу вам по секрету, что мне и обеспечивать их почти не пришлось. Полковые медицинские пункты и медсанбаты сами снабдили меня всем. Да, да, можете мне верить!
Когда Шлеймович ушел, Роман Иванович не выдержал, рассмеялся и сказал:
— На словах у него все просто. А ведь все, что надо, прямо из-под земли выкопает!
Действительно, майор Шлеймович не раз оказывался в сложных и трудных переплетах. Его можно было видеть на передовой, на полковых медицинских пунктах и в медсанбатах. Он сам проверял обеспеченность медицинских подразделений перевязочным материалом и медикаментами. Начсанарм нередко говорил ему:
— Ну какого черта ты туда лезешь?! Чего тебе там надо? Твое дело — снабжение.
А Шлеймович смущенно отвечал:
— Я же должен знать, что нужно человеку иметь при себе, когда он идет в атаку или когда обороняется.
Как он передвигался — уму непостижимо! Правда, его все в армии знали и охотно подсаживали на машину с боеприпасами или санитарную повозку. К тому же он был желанным попутчиком — всегда имел в запасе папиросы, хотя сам не курил, и был великий мастер рассказывать. Особенно о своей родной, любимой Одессе. Тут шутки, каламбуры сыпались, как из мешка, все окружающие хватались за животы.
Мы всегда поражались, как Шлеймович мог один, без помощников, рассчитать и определить количество перевязочного материала, необходимого на ту или другую боевую операцию. Его выкладки всегда были предельно точны. Он знал наизусть, каким медицинским имуществом в данный момент располагает батальон, полк и дивизия и сколько кому и чего надо «подкинуть». Спорить с ним было бесполезно, обхитрить или выкроить лишнее и вовсе невозможно.
Работал И. С. Шлеймович, не зная сна и отдыха. Все давно спят, а он все сидит за столом, заваленным бумагами, толстыми канцелярскими книгами и считает, считает, прикидывает. Когда нам с Шарлаем приходилось ночью возвращаться из поездок на новое место дислокации санитарного отдела армии, то мы шли на огонек, будучи вполне уверенными, что горит он в доме у Шлеймовича.
— Там в котелке похлебка, чай в термосе, — не отрываясь от бумаг, бросал он.
Не ожидая повторного приглашения, мы ужинали, выпивали по кружке горячего чая. Наливали чай и Исааку Соломоновичу. Он ворчал, что отрываем от дела, торопливо прихлебывал из кружки и просил поскорее угомониться: ему надо к утру сделать расчеты и заявки в сануправление фронта.
Однажды майор, узнав от кого-то, что я посылаю с оказией посылку домой, пришел ко мне с пакетом в руках.
— Слушай, положи это детям, пожалуйста. Я все равно паек не съедаю, а мои вряд ли остались в живых…
Мы уже знали, что возражать ему бесполезно. Каждый месяц он делился с кем-нибудь из товарищей своим пайком.
Мы искренне жалели этого доброго, сердечного человека. Он горячо говорил о семье, связь с которой у него прервалась в первые же месяцы войны. Писал письма друзьям в освобожденную Одессу, делал официальные запросы, наводил справки о детях, родных, но все было безрезультатно.
В тот вечер, с которого я начал свой рассказ, у нас в доме собрались все, кто был свободен от работы. Пришли даже стажеры из Военно-медицинской академии. Наконец явился и Иван Минаевич Папавян. За разговором, шутками, песнями незаметно пролетела ночь — последняя ночь в Восточной Пруссии.
А утром мы уже спешно грузились в машины, чтобы двинуться в Германию — под Берлин.
В середине апреля 1945 года наши войска вышли на исходные рубежи для последних, решающих боев за Берлин.
Между тем в тылу наших войск образовался ряд «котлов», где противник продолжал оказывать сопротивление, пытался разомкнуть кольцо, прорваться на запад.
