Вспоминается заседание, на котором было решено передать Красное знамя из терапевтической клиники, которой заведовал профессор Кончаловский, в акушерско-гинекологическую, возглавляемую профессором Малиновским. Показатели научной и лечебной деятельности у той и у другой клиники были примерно равными. Но в коллективе Малиновского была хорошо поставлена общественно-воспитательная работа, там полностью ликвидировали неграмотность младшего персонала, систематически велись занятия в кружках по повышению квалификации. Узнав обо всем этом, М. П. Кончаловский поддержал решение месткома и первый поздравил своих соперников с присуждением Красного знамени. Но зато тем, кто отвечал за общественно-воспитательную работу в его собственной клинике, от профессора досталось крепко.
Работа в месткоме позволила не только лучше узнать жизнь клиник и кафедр, но, и это главное, познакомиться с очень многими людьми. Я уже знал, кто в институте серьезно относится к своему делу, а кто «смотрит в лес», ищет лишь возможность перейти на другое, более легкое и выгодное место.
Работа клиник и кафедр с каждым годом усложнялась. Повышались требования к преподавателям и врачам, В 1935 году молодой коммунист, ассистент кафедры ушных болезней А. Г. Лихачев защитил на Ученом совете докторскую диссертацию. Его пример подтолкнул и других ассистентов. Многие стали энергичнее готовиться к защите. Конечно, общественные организации института горячо поддержали такое важное дело. Предоставляли отпуска, освобождали от круглосуточных дежурств — словом, помогали всем, чем могли.
В числе многих трудностей, которые приходилось в то время преодолевать клиникам, была нехватка медицинского персонала. Особенно острая нужда ощущалась в квалифицированных медицинских сестрах. Местком организовал школу по подготовке среднего медицинского персонала. Вместе с тем мы охотно принимали на работу медсестер, пришедших из других учреждений.
Как-то в местком пришла высокая худощавая женщина в непривычном черном одеянии. Присев на краешек стула, она тихим грудным голосом спросила:
— Не нужны ли вам операционные сестры? Я окончила в свое время курсы сестер милосердия и много лет работала в операционной.
Я очень обрадовался: операционные сестры ценились у нас очень высоко. Как раз в этот день Николай Нилович, полушутя, полусерьезно сказал мне: «Помог бы местком найти операционную сестру». Не раздумывая, предложил сестре завтра же явиться в клинику к профессору Бурденко. Но она в ответ покачала головой:
— Доктор, не спешите. Я только что от главного врача большой московской больницы. Когда он узнал, что я бывшая монашка, к тому же была выслана, то отказался взять меня на работу. Может быть, и вы…
По правде говоря, я был несколько обескуражен таким заявлением и попросил Ксению Ивановну Чуркину (так звали мою собеседницу) рассказать о себе подробнее. Вот что я услышал.
С малых лет ее из нужды отдали на воспитание в монастырь. Там она провела суровые годы, полные унижений и тяжелого труда, ухаживая за престарелыми, знатного рода монахинями. Чуркиной удалось окончить при монастыре курсы сестер милосердия, и ее уже не заставляли ездить в лес за дровами, работать по двору. После революции монастырь закрыли, а монашки разбрелись кто куда. Одни вышли замуж, и из них получились радивые хозяйки, умеющие все делать по дому; другие затерялись в житейском море, пристроились где могли.
К. И. Чуркиной выпала нелегкая доля. В тяжелом разговоре с неким официальным лицом, заинтересовавшимся ее прошлым, она наговорила лишнего и была репрессирована. Отсидев «за чуждые взгляды» несколько лет, Ксения Ивановна вернулась в Москву и вот после долгих поисков работы пришла к нам.
У моей собеседницы были такие натруженные руки, такие добрые и печальные глаза… Да и весь ее вид, манера держаться невольно внушали доверие. Подумав, все же решил поговорить о ней с профессором.
Н. Н. Бурденко внимательно выслушал меня и сказал:
— Если она подойдет как операционная сестра, возьмем непременно.
Так в нашей хирургической клинике появилась одна из самых замечательных медицинских сестер, с которыми мне когда-либо приходилось работать.
Человеком она была своеобразным. Легким характер Чуркиной не назовешь, а уважение и любовь больных к ней были безграничны. Удивительное дело: больные не чувствовали ее рук. Она так ловко снимала повязку и перевязывала рану, что никто и поморщиться не успевал. Лицо у Ксении Ивановны суровое, улыбка на нем — редкий гость. Улыбалась она разве только тогда, когда надо было утешить ребенка. И вместе с тем ее переполняли самая нежная чуткость и заботливость по отношению к страдающим людям. Не успеет больная или больной поднять руку, а сестра уже знает, что нужно: прополоскать рот или поправить постель, протереть язык или причесаться.
