Рассказам не было конца. Часто в палатах разговоры не смолкали долго после отбоя. Сестры не могли уложить своих больных. Сколько раз бывало: войдешь в палату и, вместо того чтобы навести там порядок, сам превращаешься в нетерпеливого слушателя. И до чего же образно рассказывали иные!
— Был он, фриц, лощеный да франтовитый, а теперь больше на платяную вошь похож, — говорил, смеясь, коренастый, светловолосый парень.
Другой, постарше, вспоминал, как сопровождал группу пленных в тыл:
— Ну, братцы, посмотрели бы вы, во что они одеты. На головах бабьи платки, в соломенных чунях на деревянном ходу — потеха!
И ни слова о себе. Иной раз создавалось впечатление, что эти люди, которые неделями не покидали окопов, поднимались в атаку под ураганным огнем, закрывали своей грудью товарищей, даже не подозревают о своей отваге и стойкости.
Мы делали все, чтобы облегчить страдания раненых, успокоить их, создать хоть недолгую «мирную передышку». А они торопились. Те, у кого раны едва затянулись, беспрерывно осаждали нас, допытываясь, когда же мы их выпишем. Нетерпеливо подгоняли врачей, обвиняли их в бюрократизме.
Танкист, которому осколок, как ножом, срезал руку у основания плеча, возмущался «беспомощностью медицины»:
— В медсанбате я просил врачей пришить мне руку, — рассказывал он, — а они говорят, что таких операций еще никто не делал. Видали! Не делал! Так вы начните, говорю, тогда и другие будут делать! Ну как я без руки воевать буду?
Воевать… А сам был еле жив. Он потерял много крови, черты лица заострились, ходить не мог, больше лежал. Мы перелили ему кровь, ввели глюкозу, физиологический раствор…
В один из вечеров я впервые за войну выбрался в театр. Вдруг во время действия администратор вызывает меня, просит к выходу. У подъезда стояла машина «скорой помощи». Через несколько минут я был в госпитале. В операционной на столе лежал мой танкист, под ним — лужа крови. Ксения Ивановна из последних сил прижимала кровоточащие сосуды культи; в такой позе, не шелохнувшись, она простояла уже около часа.
Оказалось, что гнойный процесс в мягких тканях культи расплавил торчащие закупоренные стволы крупных сосудов, возникло сильное кровотечение. Опоздай сестра на минуту, и раненый мог бы погибнуть…
Я немедленно приступил к перевязке сосудов выше места кровотечения. Операция прошла успешно. Когда мы выписывали танкиста из госпиталя и передавали ему протез искусственной руки, он сказал: «Сколько таких калек, как я. Учитесь скорее пришивать оторванные руки. Может, и моя прижилась бы?!»
И столько затаенной надежды было в этих солдатских словах, крепко запавших мне в память.
…Как-то морозным январским днем к нам зашел рослый человек в шлеме, теплой меховой куртке и унтах. Оказалось, летчик — перегонял боевую машину из Омска на фронт. Поздоровался, не спеша раскрыл планшет и… подал мне письмо от Алексея!
От брата давно уже не было никаких вестей. И тут вдруг такая радость! Алексей писал о делах завода, о своей работе по выпуску новых самолетов.
Из разговора с летчиком узнал, что брат работает по своей специальности — инженером по приборам — в группе известного авиаконструктора А. Н. Туполева. «Алексей Васильевич — большой авторитет на заводе. Любят его…» — уважительно сказал летчик. И за этими скупыми словами чувствовалась искренность и теплота.
Работа для нужд фронта поглотила и увлекла брата настолько, что он забыл написать, как живет и чувствует себя после недавних трудных лет. Вместо этого расспрашивал, как обстоят дела у меня, как лечим раненых. Лишь вскользь Алексей упомянул, что в 1941-м его реабилитировали.
«Все хорошо, — писал в заключение брат. — Вот только кашель привязался. Видимо, простуда…»
Но, как позже узнал, Алексея мучила не простуда. Это был туберкулез. Он и свел брата раньше времени в могилу, не дав дожить до заветного дня победы…
С начала 1942 года жизнь госпиталя вошла в размеренную колею. Раненые поступали по графику. Теперь представилась возможность не только лечить осколочные переломы костей, удалять секвестры[13], осколки, но и делать пластические операции при повреждении кровеносных сосудов и нервов, иссекать обезображивающие рубцы. Проще обстояло дело, когда надо было выделить нерв из рубцов, труднее — при дефектах нерва на его протяжении. Тогда приходилось замещать дефект нерва формализованным кроличьим мозгом. Это предложение незадолго до войны было проверено в эксперименте на животных академиком П. К. Анохиным и рекомендовано в хирургическую практику.
Вернусь еще раз к теме, затронутой в случае с танкистом. Надолго задерживались в госпитале раненые с повреждением крупных суставов (тазобедренного, коленного) и те, кому мы вынуждены были отнять ногу или руку. Такие операции оставляли тяжелый, гнетущий осадок от сознания собственного бессилия, но сделать ничего было нельзя. Когда раненый находился в тяжелом септическом состоянии, единственным средством, которое могло оборвать роковой процесс, являлась калечащая операция — ампутация.
