Из одной вы попадали в прелестный будуар с роскошным альковом на десять человек и всеми нужными в галантных делах причиндалами. (От бронзовой ванны и сладких помад, до… стальных оков и набора плеточек — для поклонниц неистового маркиза.) Многие из прелестниц обменяли мое золото на свое главное девичье достояние — именно в этой кровати.
Из другой лавки крутая потайная лестница вела в уютную столовую с батареей бутылок лучших вин, которыми нас только одарила Природа. Здесь же был обеденный стол, стулья, ломберный столик с мягким диванчиком и комплекты карт и костей. (Иные любят вист и попойку крепче девиц.)
Из третьей лавки гости поднимались в огромный кабинет, забитый книгами, шахматами и научными журналами, а на спиртовках рядом пыхтели изогнутые реторты и кофейники. (В природе встречаются и такие…)
Задние стены алькова, столовой и лаборатории были украшены огромными зеркалами. С другой стороны трех стен с зеркалами была еще одна комната, в которую имели доступ только мы с матушкой и наши верные слуги. Там были "тайные" свечи, — не дающие света наружу, и удобные конторки, — быстро писать чужие беседы.
Именно сюда я и привел мою сестру со словами:
— Будешь сегодня вечером здесь со свидетелем. С него ты возьмешь клятву, что он забудет об этой комнате и этом стекле. Как придете, потяни этот шнур. Я пойму, что вы тут. Ясно?
Дашка быстро закивала головой. В ее глазах плеснулся настоящий ужас. В тот день я не понял его причин, но потом я часто видел такое же выражение в глазах прочих, случись мне посвятить их в мои тайны. Ведь с этой минуты либо я доверяю этому человеку, либо шлю пышный венок "верному другу — товарищу". Старый добрый обычай нашего Ордена.
Вечером, после попойки в тесном кругу я вытянул болтуна на улицу и уговорил на еще один штоф. Тот, воображая меня другом, с радостью согласился. Мы прибыли в заветный кабинет и я без всякой жалости стал накачивать его до полного омерзения. Комедия длилась недолго, — вскоре я приметил условленный знак и хлопнул моего собутыльника по плечу:
— Ладно, снимай штаны", — в первый миг на его лице было настолько остекленелое выражение, что я даже напугался — не перепоил ли его?! Но тут он протрезвел и чуть заплетающимся языком спросил:
— Что ты имеешь в виду? Если сие — оскорбление…
Я откинулся на моем стуле и деланно расхохотался:
— Это — не оскорбление, — ты настолько пьян, что просто не помнишь себя. Я потребовал от тебя уплаты долгов и ты просил меня об отсрочке. Мы договорились, что я соглашусь остановить проценты по долгам в обмен на твою задницу! Или ты забыл, зачем мы сюда пришли?
На лице моего гостя возникло такое выражение, будто его уже обратали. Он стал растерянно озираться по сторонам, а по его натуженному лобику зримо забегали мысли о разном. Коль я остался с ним наедине, хоть у меня был выбор из десятка миленьких потаскух, видно меж нами и впрямь был уговор! (Так ситуация виделась ему с перепою.) Наконец, он не нашел ничего лучшего, как удивиться:
— Ты — содомит?! А как же все твои дамы? Я не понимаю…
— А и понимать — нечего. Речь идет о компрометации…
Тут уж несчастный так и сел с разинутым ртом и словами:
— Какой компрометации? Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что у тебя большой рот. Я не оспорю твоих слов, ибо это ниже моего достоинства и не смоет пятна с имени Доротеи. Стало быть, — я должен лишить тебя Чести. Снимай штаны.
Несчастный густо покраснел и задергался:
— Ты не смеешь требовать от меня этого. Я не твой крепостной и… это стоит дороже моего долга.
— Ты думаешь? Изволь. Тогда деньги на стол. Но если сейчас этих денег на столе не окажется, я прямо отсюда пошлю за судебным приставом и он отведет тебя в городскую тюрьму. Там тебя поместят в камеру с опытными мужеложцами и — плакала твоя Честь. Совершенно бесплатно.
— Они не посмеют тронуть меня — дворянина!
— Тю-тю-тю… Как ты заговорил… Они уже получили известную сумму и в восторге были узнать, что, кроме грядущего удовольствия с таким гладеньким мальчиком навроде тебя, их ждут денежки! Они жаждут встречи с тобой. Поверь мне, — оказаться на корявых шишках у рабочего класса, — ощущение из незабываемых!
На несчастном уж не было лица. Весь хмель с него мигом сдуло. Теперь он чуть ли не ползал за мной на коленях, с ужасом внимая каждому моему слову. С отчаяния он бросился ко мне, обнял мои сапоги и проскулил:
— Пощадите меня, милорд. Все тайное станет явным, вам не принест счастья мое Бесчестье. Я готов на все, кроме этого… Должен быть выход!
Только этого я и ждал. Задумчиво пыхнув трубкой, я согласился:
— Что ж, я пойду тебе навстречу. Я выложу на стол все твои долговые расписки и мы бросим кости. Если у тебя выпадет больше чем у меня, — мы рвем расписки на сто гульденов, если меньше — ты сам спустишь штаны, а наутро я вызову врача, который по шрамам подтвердит все, что случилось меж нами. За это я прощу тебе твой долг. Твое падение останется тайной до тех пор, пока ты не разинешь пасть в очередной раз.
