— А почему вы бреете голову? Те, "черные", заплетают косицу на наш манер. А вы, "зеленые" — как татары!
Я невольно провел рукой по своему ежику и как можно спокойнее посмотрел на грязные, нечесаные кудри моих собутыльников, или хуже того — напудренные прогорклой мукой парики иных слушателей. То-то — ходячий зверинец для всякой пакости! Бр-р-р!
— Нет, это дело традиции. Мы, как народ, ведем свою историю со дня Восстания против поляков. Кстати, в итоге него поляки утратили не только Лифляндию, но и задали стрекача из Москвы
Русские сразу воскликнули:
— Ах, да — Минин с Пожарским!" — и у нас появился очередной повод выпить.
Я же продолжил:
— В те дни против католиков восстали мужики и монахи, бароны же стакнулись со шляхтой. А в гражданскую сложно понять, кто есть кто — все говорят на одном языке. Так что курляндцев мы узнавали по парикам, длинной прическе с косицей, а они нас — по короткой монашеской стрижке. Когда мы победили, короткие стрижки закрепились в наших уставах.
Мои новые друзья с пониманием отнеслись к такой исторической памяти, тем более, что они сами не любили поляков и потом добрый час рассказывали мне про их зверства. (Смоленск до польских Разделов был Границей России и крепче других натерпелся от вечной резни — рубеж меж Россией и Польшей полтысячи лет тек рекой Крови…)
Я с удивлением обнаружил, что мое предубеждение против русских куда-то девается и вместо этого возникла приязнь к этим простым, душевным и в массе своей — незлобивым людям.
Да, разумеется, они были дурно и скверно одеты, относительно грязны и, скажем так — "пахучи". Но при всем том они не слишком отличались от нас латышей, собравшихся выпить и поболтать после тяжкого трудового дня. И уж не мне — потомку беглых латышей, да немецких монахов воротить нос от "простонародных" запахов.
Я сам не прочь хорошенько поесть редечки, чесночку, да гороху и запить все это дюжиной-другой кружек пива. Ну и штоф водочки — не помешает. По праздникам, разумеется.
Ну а какой праздник без разговора о житье-бытье? Вот и я беседовал с русскими мужиками (пусть и дворянского роду) и не видал разницы в нашем быту и от этого сама собой зародилась приязнь между мною и собеседниками.
В Риге я привык к необычайной злобности и агрессивности "оккупантов". К их чудовищной подлости и подозрительности. Теперь же я стал понимать, что в Смоленске русские были у себя дома, им не надо было по ночам вскакивать с постели в ожидании очередного латышского мятежа, им не надо было собирать целую армию, чтобы пойти на рынок за продуктами и эти люди открылись мне с совершенно иной, неведомой стороны.
И главный тост, за который мы пили с моими друзьями, был за то, чтоб, не приведи Господь, меж нами не началось…
Вот и наша беседа оборвалась от сущей безделицы. Русские вдруг стали меж собой ругаться о том, какую треуголку носить. Французскую с широкими и мягкими полями нового образца, или прусскую с короткими и жесткими полями согласно прежним уставам?
Половина кричала, что Павел был солдафоном и идиотом, который только и знал, что муштровать солдат, да пороть их целыми ротами, а в армии ввел слепое поклонение уставам. Зато нынешнее правительство — либеральное.
Им орали в ответ, что к власти в России пришла кучка воров, масонов и разгильдяев, которые мечтают погубить страну и первым делом развалили армейскую дисциплину и единоначалие, и если кто больно умный — какого черта он пошел в армию?
Тут спорщики вцепились друг другу в грудки и понеслось… Одни кричат, что не будут носить лопухов, а другие, что — сняли каски и в жизни их теперь не наденут. Вот такая дискуссия.
Весь этот кошачий концерт длился до тех пор, пока один из полковников не крикнул на молодежь:
— Отставить разговоры! У нас — гости… Кстати, как вы — у вас думаете, — что важнее? Образование, или — дисциплина?
На это я сказал так:
— Мне сложно судить о вашей форме одежды, — мы имеем право носить собственную форму и готовы защищать ее от русской же армии с оружием в руках. И мне, честно говоря, дико слышать споры о том, что должно носить русскому офицеру — треуголку французского, или — прусского образца!
В ливонской армии этот вопрос решен окончательно и бесповоротно. Ливонские офицеры носят ливонскую фуражку, которая есть латышская народная шапка и я не пойму сути вашего спора.
Тут мой главный собеседник — полковник, что звал меня "Сашей", весело расхохотался:
— Друг мой, вы что, — всерьез предлагаете нам надеть мужицкий картуз?! Вы можете как угодно назвать свой головной убор, но он все равно останется простонародным картузом! Что о нас скажут в Европе?! Русские дворяне носят головные уборы своих рабов?! За кого они нас тогда примут?!
Я уже доложил, что наши решения по фуражке были приняты по резонам практическим, но Русь всегда находилась по ту сторону от здравого смысла. Поэтому я, встав из-за стола, отвечал:
