Мужики призадумались, а потом и ударили со мной по рукам. А служба на границе хороша не только тем, что русские лапотники переняли у моих латышей все их ремесла, но и тем, что каждый стражник сам потянулся к грамоте. (Ведь не умеешь читать — не допущен к досмотру — не получил своего с арестованной контрабанды — не с чего начать хозяйства по выходу на гражданку!)
Короче, через десять лет центральная площадь глухой тамбовской деревеньки Антоновки была вымощена окрестным булыжником, а по углам площади началось строительство каменных (sic!) Церкви, Школы, Больницы и Артельной управы. (Не успели мужики сделать всего.) Но я нарочно привез многих из тех, кто был на матушкиных похоронах и показал им, что уже сделано.
Гвоздяной, да свечной заводики. Три паровых мельницы, две паровых лесопилки, более ста артельных амбаров, не считая прочего. Непрерывный поток денег с коптильного завода в Тамбове, куда мужики поставляют мясную продукцию…
А теперь, малая капля дегтя в большой бочке меда. Ныне моих антоновцев разные босяки зовут "волками тамбовскими". Неужто проще ругать людей, да люто завидовать, чем хоть раз в жизни засучить рукава?!
Некий "сухой остаток" из этой истории. Прошло четверть века с той поры, как я выиграл Антоновку и окрестности. Сегодня три этих уезда приносят в казну в три раза больше доходу, нежели десять прочих уездов Тамбовской губернии. Сама же губерния потихоньку, полегоньку выкарабкалась из долгов казне и занимает почетное девятое место в табели о рангах Российской Империи. Это еще не Нижний с его ярмаркой и даже не Саратов с немецкими колонистами, но уже лучше, чем хлебная Полтава и сальный Киев. Из сего мы с либералами сделали разные выводы.
Либералы кричат, что надобно теперь всю Россию освобождать из крепости, кивая на тамбовский опыт. Я отвечаю, что сего делать нельзя, ибо я не отменял крепости для моих мужиков! В сущности, они такие же крепостные за вычетом того, что ими владеет их же артель.
Сперанский первым уловил суть моей мысли, объяснив это так:
— Я согласен, что нельзя пока отпускать мужиков, ибо мы тем самым разрушим основу их бытия — сельскую общину. Особенность русской культуру заключается в том, что сознанье здесь больше общественное, нежели индивидуальное — как в Европе.
Предложите-ка мужикам самим выбрать из себя старосту: сперва все будут мяться, а потом — кто-то из старших укажет, — вон того — он самый лучший. В Европе же, где сильно понятие "личности" могут и руку поднять: "Я — готов выбраться в старосты!". "Я — выберите меня в Президенты!" "Я знаю, как это сделать, слушайте все меня". И так далее… Это и есть примат Личности. Основы Европейского гуманизма.
Но в России личностей — нет. Русский мужик гораздо больше пчела, или же — муравей, нежели оса-единоличница. И ежели мы раздадим нынешнии ульи, да муравейники по иголке, иль единой ячеечке сот, — и пчел с муравьями погубим, и не сделаем ничего.
Крестьян нужно отпускать вместе с землей, прикрепив к ней навечно. Здесь возникает проблема: подобное освобождение разорит землевладельцев. Хорошо Бенкендорфу — он отпустил мужиков вместе с землей и у него осталось на кусок хлеба с маслом! А как тем, кто беднее, чем Бенкендорф?
Он сказал это в 1826 году. Теперь либералы могут говорить про меня всякие пакости, но — не смеют. Ибо я своих мужиков отпустил еще в 1818 году, а они — мутят воду, сидя на мужицком горбу. А мужика не обманешь — у меня, "кровопийцы", слова не расходятся с делом, а господа либералы — болтают, болтают, болтают…
Но вернусь к моему рассказу. Меня лишили старшего чина, из майоров вернув в капитаны, и приказали паковать вещи. Вместо предполагаемого назначения в Туркестан, меня (по протекции князя Багратиона) сосватали военным комендантом острова Корфу — в Ионическом море.
(Как ни странно, — понижение оказало самое благотворное влияние на мой авторитет. В армии любят "обиженных", к "любимчикам" же самое отвратное отношение. К тому ж…
Да, я потерял треть полка, защищая "невыгодное население", и "занимаясь не своим делом", но — не уронил Чести русского офицера.
Вы никогда не поймете русских, пока не почуете сердцем, что можно звать "отпетого немца" "русским" за — "антирусскую выходку". С того самого дня многие русские последним аргументом в споре со мной принялись говорить: "Да кончай ты! Ты ж — русский!")
Глубокой осенью 1804 года я, по согласованию с турками, привел свой отряд в Трабзон и погрузился на корабли, идущие на Корфу. Турки легко пропустили нас, — они собирались воевать с Россией, но их якобинские покровители воевали с друзьями персов — бритонами и рады были досадить английской Мальте любою ценой.
Я уже рассказывал про головную боль с Корфу и застрявшей на нем нашей эскадре из католиков на русской службе. Главной проблемой неприступного Корфу был лорд Нельсон, блокировавший нашу эскадру в сих водах. Так что меня направляли не столько ради того, чтобы возглавить оборону острова, сколько договориться с англичанами, ввиду моего родства с их королем и выказанной мною "ловкостью" в бакинских делах.
