Кальдак редко когда внешне выдавал свою неуверенность. Ему было трудно быть командиром экспедиции. А ещё труднее – осознавать, что ты менее опытен, чем те, которыми командуешь. Представители других рас ничего не подозревали о своём капитане, ибо знали, что массуды всегда нервны, всегда у них что-нибудь подёргивается или шевелится. И только соотечественники видели, что что-то неладно. Действительно: конечности массудов всегда находились в движении. Пальцы сжимались и разжимались, мышцы рук сокращались и расслаблялись, ноги не знали покоя. Причём движения были порывистыми, резкими и совсем не походили на плавные манипуляции гивистамов или томно-апатичные жесты вейсов. Впрочем, его приказы всегда были чёткими, строгими и обязательными к выполнению. Так что корабль, не испытывая технических проблем, – так же как команда, погрязшая в проблемах психологических, – уверенно продолжал развивать полёт в непроницаемом субпространстве. Как только впереди появлялся новый мир и экспедиционному судну нужно было материализовываться в обычном пространстве, проводились чётко расписанные по графикам и планам процедуры. Независимо от того, что из себя представлял объект, – будь то газообразный гигант, его луна или просто маленькая планетка, – корабль занимал орбиту, находящуюся на удалении, по крайней мере, нескольких планетарных диаметров. Производилась маскировка, чтобы корабль не был обнаружен с планеты. Для этого вводились в действие специальные устройства, которые обволакивали судно со всех сторон непроницаемым облаком яркого света. Этот свет астрономы на планете могли принимать за новую звезду, за комету или горящий метеорит, словом, за всё что угодно, только не за чужой корабль.
Обычно достаточно было произвести один облёт вокруг экватора и добавочный – от полюса к полюсу, чтобы установить, что мир необитаем. Присутствие низших форм жизни можно было обнаружить с орбиты, не совершая посадки, что Кальдак и распорядился делать, к величайшему возмущению и огорчению биологов-гивистамов, которые рвались собирать коллекции биообразцов в каждой экосистеме.
Кальдак сочувствовал и симпатизировал желаниям учёных, однако разрешения на посадку не давал. Программа полёта была очень загружена, и не следовало от неё увиливать во имя научных изысканий. Если победа будет за Амплитуром, все эти биоколлекции можно будет смело выбрасывать на свалку. Он всегда напоминал, что основной их задачей является поиск потенциальных союзников в войне, какими бы ограниченными их возможности ни оказались. Поиск потенциальных союзников, а не изучение чужой природы. Бывали минуты, когда он углублялся в размышления о себе и той работе, которую выполняет. Он тревожился. Но не потому, что делал не своё дело, – его готовили, как солдата, всю сознательную жизнь, – а потому, что не мог определить: хорошо ли он его делает. На войне оценка приходит сама собой. Либо победил, либо проиграл. Но в новом деле не содержалось таких чётко обозначенных вех успеха или неудачи.
То же самое получалось, если сравнить с любимым бегом. Когда несёшься на скорость, преодолевая силу тяжести и усталость в ногах, мерилом успеха является показание секундомера.
Он также не знал, должным ли образом разнимает возникающие на корабле споры и распри?
Больше всего хлопот доставляли гивистамы и лепары. Гивистамам от природы был присущ критицизм, и они порой вконец донимали медлительных амфибий. Лепары отличались большим терпением, но и их можно было вывести из себя. Споры разгорались всё жарче и в любой миг грозили обернуться дракой. А Кальдак знал, что в стычке приземистому и более крепкому лепару никак не будет удаваться намять бока более ловкому гивистаму. Это разозлит амфибию ещё больше и дальнейшее уже может развиваться по совершенно непредсказуемому сценарию.
Как-то Кальдак обратил своё внимание на то, что в последнее время ему что-то уж слишком часто приходится вставать между спорщиками. Правда, всё заканчивалось, как правило, хоть и шумно, но мирно. Он был солдат и за многие годы тренировок воспитал в себе те качества характера, которые насущно необходимы для солдата. В улаживании же споров ему приходилось отыскивать в себе совершенно другие, незнакомые черты. Чёрт возьми, он с большей охотой согласился бы быть одним из спорщиков, чем рефери. Тем более, когда разнимать приходилось представителей иных рас. Обычно всё заканчивалось тем, что гивистам убегал с поля боя, что-то нечленораздельно и недовольно насвистывая себе под нос. А лепар неспешно удалялся к себе и при этом у него был такой вид, как будто ничего не произошло. Командир же оставался стоять на месте, как последний дурак, и спрашивал себя, дало ли его вмешательство положительный результат или нет. С соплеменниками всё было гораздо проще. По крайней мере, можно было понять, убедил ты его или нет.
