Последняя часть книги — Португалия, часть почти лишняя, настолько впечатления кажутся более поверхностными, без наслоений времени, но и здесь снова — о счастье. Пара на Мадейре (две странички). Живут там двадцать пять лет. Ему восемьдесят. Маленькая банановая плантация обеспечивает им безбедную жизнь. Ежедневная утренняя прогулка верхом по степи, по тропинкам, инкрустированным камнями, среди цветов. Цветы там цветут в любое время года. Каждую субботу они ходят танцевать в отель «Савой». Обо всем забыли, о своем прошлом, обо всем мире, кроме друг друга. Возраст и близкая смерть им не страшны. Счастье. Хочется кричать.
Впрочем, не написана ли вся книга на грани отчаяния, или, может быть, надежды, на которую писатель намекает на последней странице?
«Хранила до последней войны», «берегла до последней войны»… сколько таких фраз в книге Пии Гурской «Палитра и перо». Какие же утерянные сокровища имеет в виду автор: это всегда памятные вещи, фотографии «неразлучных друзей», молодого Мальчевского и ее брата, поэта и критика «Молодой Польши»[221]. Константы Гурского или рисунок Хелмоньского[222] — фигура Кужавы «в полутени в огромных соломенных лычаках», Кужавы, скульптора, алкоголика и бедняка, который расколотил свой проект памятника Мицкевичу. Станислав Виткевич писал о нем с восхищением, Хелмоньский его обожал.
Эта книга — фотоальбом (некоторые снимки поблекли, другие, как раз самые ранние, — как будто вчера сделаны) портретов людей, сыгравших ту или иную роль в культурной жизни Польши. Автор с теплым благоговением собрала воспоминания о Хелмоньском, Сенкевиче, брате Альберте, Станиславе Виткевиче (эпохи «Искусства и критики»[223] и «Вендровцы»[224], девяностых годов), о Вычулковском[225], Мехоффере[226], Станиславском[227], Мальчевском (эпоха «Искусства» Пшибышевского, «Химеры» Мириама[228], девятисотые и десятые годы), а затем еще из двадцатых и тридцатых годов о профессоре Кшижановском, основании Варшавской академии, Скочилясе[229] и Прушковском[230], братстве Святого Луки и даже о Валишевском.
Дом Пии Гурской, страстно патриотичный, гостеприимный и любознательный, где важную роль играла мать, вечно вышивающая облачения, поражавшая своим ясным умом и молодостью сердца, художественная и педагогическая работа Пии Гурской — на этой канве автор ткет рассказ о встречах, спорах, касавшихся существенных проблем, тогда совсем новых для Польши. В основном это «малая история», анекдоты, поговорки, борьба описана на дальнем плане, в довольно общих выражениях и настолько добродушно, что современный читатель может даже не почувствовать, какими эти вопросы были острыми, а порой и трагическими. Где жало? Может, его и не было вовсе? Розовая дымка примиряет всех в этой книге. Не ревностная любовь брата Альберта, не страсть Виткевича, но золотое сердце Пии Гурской, ну и польское «давайте любить друг друга», основанное на нежелании или неспособности додумать некоторые вещи до конца. И все же эта книга, благодаря ее «фотографическому» правдоподобию, кажется мне во сто крат более ценной для каждого, кто интересуется польской культурой, чем все romancées[231] биографии, где непонятно, что правда, а что вымысел автора. (В основном понятно, поскольку вымысел очень наивен.) Например, Скерский[232] в своей книге «Цвет мира» цитирует разговор Хелмонского с Дега! О Дега, одном из лучших умов среди художников XIX века, есть целая библиотека воспоминаний. Сколько его слов записали Галеви, Валери, Руар[233] и многие другие. У нас есть его письма — шедевры лаконизма, шедевры французской прозы. Скерский описывает Дега, «как его себе представляет какой-нибудь малыш Казик из Мельца». Виноват в этом больше не Скерский, а последовательное
На первый план выходит благородная и исключительная фигура Хелмоньского. Автор была знакома с ним лучше всего (Хелмоньский проводил целые месяцы у них дома, она была его ученицей). Хелмоньскому она осталась верна до сих пор, и эмоционально, и художественно.
Как трудно принять, что эпоха, стиль, с которыми боролись как с ретроградными, — имели свою молодость, свой смысл, в какой-то момент революционный, пока их не поглотили манера, повтор, склероз. Может быть, чтобы принять это, нужно самому познать
