«Безо всякой жалости к себе» (и к нам) Милош пишет, что поляки не способны думать о судьбе человека как такового – им дана только мысль утилитарная, рационалистическая; эти взгляды он вменяет не только герою, но и самому автору книги! Польша способна только на мощный национализм, только из него она может черпать силы, когда страна стала «наконец национально однородной» (разрядка моя). Поэтому забота о смысле существования в целом, о судьбах человечества – «это не для нас, не надо делать вид», а католицизм дорог нам лишь постольку, поскольку он представляет собой «гарантию эффективности нашего сопротивления». И только. И значит, мы не можем даже осознать, что католицизм – это один из путей (а в Польше – главный) к образу мира в ином измерении, где человеческая жизнь имеет наднациональный и абсолютный смысл, где человек – это не «горсть пыли на ветру», что он не обязан стать нигилистом, которому все позволено, ибо истина – всегда относительна и конъюнктурна. Какое значение в этой перспективе может иметь то, что мы пишем, – особенно здесь, в эмиграции – если «доступа к тому, что происходит в Польше, у нас нет, и ничего от нас не зависит».
Чтобы обосновать свой тезис о том, что польская мысль не в состоянии подняться выше национально-утилитарного уровня, Милош вспоминает Хшановского[427], Ашкенази (здесь можно было бы добавить немало имен).
Ашкенази «не говорил правды», – пишет Милош, выделяя это предложение другим шрифтом. Он цитирует слова самого Ашкенази, сказанные Ежи Стемповскому. Ашкенази в работах периода своего преподавания во Львове до Первой мировой войны делал акцент на традициях польского геройства, умалчивая или преуменьшая роль материалов, которые он как раз тогда находил, свидетельствовавших о мелочности, мошенничествах и предательствах, имевших место на тех же улицах и в тех же самых домах Варшавы.
Но разве умолчания в истории Ашкенази, не только ученого, но и «одержимого Польшей» педагога и воспитателя молодежи, восставшей на борьбу за независимость Польши, нельзя понять и простить? Да и о чем это свидетельствует?! Неужели Ашкенази был тогда единственным польским историком? В то время молодежь параллельно читала историков краковской школы. Они открыто указывали на наши исторические ошибки и грехи, приведшие к упадку страны. Та же самая молодежь за пару дней раскупила весь тираж жестокой для тех, кто не хотел знать голую правду о своем отечестве, «Легенды Молодой Польши».
В связи с этим Милош задумывается над «загадкой» общественного слоя, называемого польской интеллигенцией; в каких людях, в каких произведениях сохранился «образец интеллигенции в своем нетронутом виде»? Тут я начинаю подозревать Милоша в попытке облегчить себе сокрушительную расправу над польской интеллигенцией вместо поиска более сложной истины. Где, в какой стране существует единый жесткий образец интеллигенции? Милоша удивляет даже то, что по одним и тем же варшавским улицам могли ходить Лехонь и Стемповский. Не мне учить его тому, что ему известно лучше меня: что было и есть множество образцов и что каждый образец в каждой стране, в каждом поколении претерпевает изменения под влиянием новых фигур, новых течений, нового развития исторических событий. Так Милош легкой рукой вычеркивает Ежи Стемповского, помещая его в неопределенную категорию «космополита, рожденного на Украине, который при этом поддерживал отношения с читателем, основанные на легкой фальши, фальши „так сказать салонной“!» Стемповский, который, казалось, жил не в одном столетии, а вживался во многие века истории и культуры, который к каждому собеседнику – независимо от его принадлежности к тому или иному слою общества и уровня интеллекта – всегда относился не только вежливо, но и с сердечным, часто даже братским вниманием. Фальшиво-салонный? Мы знаем, какой оттенок имеет это слово и насколько оно сегодня утратило смысл. Писатель, в каждой стране, где ему довелось жить, способный чувствовать себя как дома благодаря тому, что корни его культуры впитывали соки отовсюду, именно этот представитель польской интеллигенции, – польской в смысле традиции целостной Речи Посполитой, – дружеский круг которого был не только широк, но и удивительно разнообразен, именно он оказался вычеркнут из мира польской традиции?
