– Как нагорит? – не понимает Кеша. – Уже нагорело – мы ведь бегали за это, как борзые.
– Ну, это мы бегали. Взводу нагорело, и мне, между прочим. Я ведь не на машине ехал, тоже бежал. А тебе нагорит – это само собой.
– Значит, доложите?
– Придется.
– Это ж нечестно!
– Вот если не доложу, тогда будет нечестно.
– Слушай, давай это дело замнем, а? Для ясности.
– Нет, Кеша, так не пойдет, тут и говорить не о чем.
– Да парни не продадут, железные парни!
– Ладно, поговорили и хватит, – встает Шевцов. – Дисциплина, земляк.
– Ты что, с пеленок таким идейным был? – не выдерживает Князь. – Ходячий устав, солдафон!
Шевцов напружинивается, но срабатывает в нем какой-то предохранитель, и он спокойно отвечает:
– Не с пеленок. Но все равно терпеть не могу слабаков и трусов. Пошли в казарму.
Эх, высказать бы этому ефрейтору все, что Кеша о нем думает! Но Князь и так наскреб на свой хребет, хватит на сегодня.
Кеша, а за ним сержант входят в казарму.
– Жди здесь, – велит Шевцов, сворачивая в канцелярию.
– Сейчас в бега ударюсь, – криво усмехается Кеша.
Курилка встречает Князя недобрым молчанием.
– Наш гвоздь пошел ротному на меня капать, – с успешкой говорит он, но парни словно не слышат. Никакого сочувствия! – Поговорили по душам, – тускнеющим голосом добавляет Кеша.
Никакой реакции!
В дверях курилки появляется ехидная физиономия Калинкина. Кеша делает последнюю попытку найти сочувствие:
– Слышь, Миша, что сержант мне выдал...
– Господа, прискорбная весть! – с пафосом возвещает Калинкин, не обращая внимания на Кешу. – Нашу светлость сейчас будут тузить, возможно, тяжелыми предметами. – И Кеше, едва взглянув на него: – Иди, марафонец, ротный вызывает.
На Кешину беду ротный задержался в казарме. Парни, конечно, понимают, что он вызывает Кешу не для того, чтобы уточнить, в каком виде едят саранки – в сыром или вареном. Но сочувствия нет как нет.
– Не дрейфь, Князь, засунь подушку в штаны и шагай, как на парад, – советует Чуйков.
Хоть так разговорились и то ладно. Кеша машет парням:
– Прэфэт, девочки, ждите с орденом!
– Эй ты, с дефектами! Подушку-то забыл!
– Сейчас ему навешают орденов, – усмехается Калинкин. – Даю слово, что не меньше трех рябчиков влепит.
– Может, хоть немного поумнеет...
В канцелярии – капитан Максимов, папа Тур и Шевцов. У сержанта такой вид, словно не Кеша, а он провинился.
– Товарищ капитан, рядовой Киселев по вашему приказанию прибыл!
– Значит саранки копать приглашаете? – с ходу начинает ротный, и тон его предвещает до обидного короткий, но содержательный разговор. – Это вы здорово придумали. Меня интересует сейчас одно: вы знаете, что это хулиганство в строю?
– Так точно, знаю, товарищ капитан.
– Ну, а коли знаете и все равно хулиганите, то и разговоров нет. Смирно! От имени командования батальона объявляю двое суток ареста! На первый случай.
– Товарищ капитан...
– Отставить! Отвечайте по уставу!
– Есть двое суток ареста на первый случай!
– Отставить! Трое суток ареста, чтоб не паясничали! – гремит капитан.
– Есть трое суток ареста, чтоб!..
Интересно: оказывается, у Князя есть тормоза.
– Шевцов, отведите его на гауптвахту. Кру-гом! Шагом марш!
– Ох, дети, дети, – вздыхает старшина Тур.
Князь вразвалочку заходит в курилку. Пока ротный пишет сопроводиловку, можно покурить напоследок. Он уверен, что теперь-то парни будут с ним говорить. Как ни крути, а первым из новобранцев огреб «губу», да еще в размере трех суток. Ишь, как выжидающе смотрят. Нет, теперь он первым не заговорит.
Первым не выдержал Калинкин:
– Били, Князь? Поди, больно?
– А чего так быстро выскочил?
– Орден-то вынимай, чего в кармане прячешь.
– Давай говори, сколько рябчиков схлопотал?
Кеша вытягивается во фрукт и, подражая голосу капитана, орет:
– Трое суток ареста, чтоб не паясничали!
– Губы?!
На глупые вопросы Кеша не отвечает.
– Девочки, дайте напоследок закурить арестанту, – просит он.
Кеше протягивают сразу несколько сигарет. Он важно выбирает самую хорошую, с фильтром. Но, подумав, берет и остальные. Оглянувшись на дверь, он заворачивает сигареты в клочок газеты и прячет за голенище.
– Пор-рядок, девочки, можно шлепать в дом отдыха!
Как и полагается, на гауптвахте у Кеши забирают ремень, документы, всякую мелочь из карманов, проверяют, не собирается ли он протащить в камеру курево и прочие запрещенные вещи, но до сигарет не добираются. Кстати, незапрещенных вещей здесь нет.
Повесив на руку шинель на манер макинтоша и насвистывая какой-то воинственный марш, Кеша заходит в камеру. Сзади бухает тяжелая дверь, и выводной кричит в глазок:
– Будь как дома, декабрист!
– Эй, земляк, – окликает его Кеша.
– Чего тебе?
– Здесь по утрам кофе в постель подают? Мне, пожалуйста, со сливками!
Слышен удаляющийся смех выводного. Должно быть, не подают. Даже без сливок.
