Ротному, разумеется, доложили о радиаторе. Собрав в парке всех водителей, он делает им серьезное внушение по поводу путаницы с боксами. С этого дня путаник будет строго наказываться. А Калинкин, если он плохо выправит решетку, лишится увольнительной, которую пока что не использовал.
Наконец машины одна за другой выезжают из парка, направляясь к аэродрому. Выйдя из КПП, ротный поднимает руку навстречу первой попавшейся машине. Заправщик резко тормозит, из кабины выглядывает Кеша.
– Киселев, вы на заправку?
– Никак нет, цистерна под завязку.
– Отлично, поедем вместе на старт.
«Чего это он меня выбрал? – гадает Князь, из головы которого не выходит радиатор. – Неужели пронюхал?»
– Как настроение, рядовой Князь? – улыбается Максимов. – Втянулись в службу?
– Ничего, товарищ капитан. Служба медом не кажется, но жить можно.
– А вы растерялись, когда я вас из строя вызвал. Верно?
Кеша шмыгает носом, подозрительно косится на ротного.
– Непривычно как-то. Меня выводят из строя, чтобы наряд влепить или еще хуже. А тут…
Капитан внимательно смотрит на Кешу:
– Плохи ваши дела, Киселев.
– А что? – настораживается тот.
– Плохи, раз вы привыкли к наказаниям. Благодарность для вас – что-то ненормальное. То-то я смотрю, вид у вас виноватый был, когда из строя выходили. Думаю, не напроказничал ли снова?
«Какой же я паршивец! – злится Кеша. – Чего, спрашивается, зайца в себе таскать, зачем он мне?»
Капитан незаметно наблюдает за Кешей.
– Что погрустнели? – спрашивает он.
– Да зло берет, товарищ капитан! Вчера такой хороший день был, самый, может, лучший, а я взял и все испортил.
– Любопытно. Как же вы его испортили?
– Сначала эта дурацкая проволока попалась, – рассказывает Кеша, заруливая по азродрому. – Обрубил, все нормально пошло.
– Так, правильно.
– Потом летчика на склад возил, как реактивный, летел.
– Хорошо, – одобрительно кивает ротный.
– А под конец Калинкину свинью подложил.
– Так, – кивает Максимов, задумавшись. – Что?! Постойте, постойте, выходит, вы ему радиатор помяли?
– Я, – горестно вздыхает Кеша, и двигатель начинает жалобно плакать.
Вот как вышло! Нужно Калинкину сознаться, а сознался ротному. Но уж и то ладно, что Кеша не желает уживаться с зайцем в своей душе.
– Ясно. – Голос у капитана жесткий, а взгляд прямо прожигает кожу. – Почему же Калинкину не сказали?
– Он уже спал, – лепечет Кеша, – а утром поздно было... не получилось у меня.
Кеше хоть и стыдно под строгим взглядом капитана, но он почти наслаждается своей смелостью, готов вывернуть наизнанку заячью душу. Увольнительную только жалко. Так хотелось попасть в поселок, где учится Женя!
Кеше становится жутковато от мысли: как бы отнесся ротный, узнай он, что разгильдяй и оболтус Кеша позволяет себе думать о его дочери? Это ж надо, какое нахальство забрал себе в голову!
Кеше захотелось, чтобы ротный задавал ему резкие вопросы о совести, о чем угодно. Он бы чистосердечно отвечал: да, мол, с совестью у меня не лады, но, начиная с этого дня... А ротный молчит. И Кеша не выдерживает:
– Товарищ капитан, почему вы молчите?
– А что я могу сказать? Читать нотации? Не в моих правилах. Да и взрослый вы человек, сами все прекрасно понимаете. Мне только жалко, что в нашей роте завелся трус.
Вот оно, это слово, которого Кеша боится пуще всяких резких вопросов! Он не рядовой, не Кеша и даже не Киселев. Он просто трус. Коротко и ясно. Случалось, Кешу били больно, но такого удара еще не было.
Сам того не замечая, Кеша жмет на газ, словно хочет убежать от этого слова. Двигатель ревет теперь раненым зверем.
– Куда вы так гоните? – спокойно спрашивает ротный. – Я еще жить хочу.
Опомнившись, Кеша сбрасывает газ. Странно, однако, получается. Кеша сколько раз сам себя называл трусом, клеймил последними словами – и ничего. А капитан назвал, и сделалось до боли обидно. Должно быть, это потому, что Кеша никогда не казнил себя всерьез, а больше жалеючи, со скидкой, с этакой рисовкой перед самим собой.
По этой самой дороге он вчера вез Лобанова, который его даже сержантом называл. Наверно, был уверен, что такие парни, как Кеша, долго в рядовых не задерживаются. А он не сержант, а трус, можно сказать, кандидат в предатели.
– Как же вы теперь вместе с Калинкиным будете служить?
– Вместе теперь нельзя, – вздыхает Князь. – Придется мне в роту охраны перейти.
– Шутник вы, однако, – усмехается капитан. – В армии летунов нет... Хорошо. Положим, перешли, а там вы такое же отмочили. Тогда что, в другой военный округ?
– Такого больше не будет.
– Это другое дело... Мне у командного пункта выходить... Вот мой совет: расскажите все Калинкину и беритесь, наконец, за ум, хватит в дурачках ходить. Зачем вы себя унижаете?
Заправщик останавливается у командного пункта, из кабины выходит ротный. Машина трогается и тут же тормозит.
– Товарищ капитан, отмените, пожалуйста, увольнительную. Мне не надо.
– Вон вы о чем, – усмехается Максимов. – Беретесь за ум, не сходя с места.
Ну и взгляд у него! Мог бы слова не тратить, взгляд сам говорит. Дескать, я твою скрытую тактику наперед знаю. «Отмените, пожалуйста», чтобы, значит, не отменили.
