Санька и Евксентьевского заставил расстилать на траве палатку, и Гришку, и Баптиста. Все в одинаковых комбинезонах, они уже плохо различались в неверном свете костра, только Евксентьевский давал знать о себе – постанывал тихонько, озирался, вглядывался в темноту, прислушивался к лесным шорохам.
– Помочь бы вам, – сказал Родион. – Однако я еще долго есть буду…
В темноте сдержанно засмеялись:
– Да мы уж сами! Рубай, старшой…
Палатку натянули, уселись ужинать. Меж деревьев трепетал багровый свет. Там то вспыхивало, озаряя небо, то затихало, и огонь казался совсем близким. Евксентьевский ел неохотно, кидал тревожные взгляды в сторону пожара. Пина заходила к Родиону то с одной, то с другой стороны, подливая в его чашку супу. Он же, избегая глядеть на нее, долго хлебал, потом ел толченую картошку, а под конец соорудил свое фирменное блюдо – налил в кружку кипятку, темной заварки добавил, опустил кусок масла, насыпал сахару, соли. Привалившись к какому-то мешку, он пил эту смесь мелкими глотками.
Первая, оглушающая усталость уже сошла со всех. Пожарники курили у костра, наслаждаясь отдыхом и тишиной. Переговаривались, но Пина слушала плохо. Вот Родион перестал вздыхать над чаем, улыбается чему-то, и Пина тоже прислушалась. Говорил Гришка:
– Такую халтуру как было не спрыснуть? Заходим, рассаживаемся, я кричу: «Смертельную дозу!» А официантка уже знает. Несет. «Да нет, – говорю я, – на каждого смертельную дозу». Несет еще.
– Постой, постой, Гриня! – перебил его чей-то заинтересованный голос. – Это сколько, доза-то?
– А это в одной медицинской книге было написано, – с готовностью ответил Колотилин. – Будто бы смертельная доза для человека – кило двести. А я врачам сроду не верил… Ну вот. Правда, свою норму я знал. Чувствую, что сейчас упаду, – все, как отрубил!
– Орел! – с притворным восхищением проговорил в темноте Неелов. – Ух и орел…
Из холодеющего леса трепетно и мягко летели прямо на костер бестолковые ночные бабочки и сгорали. Меж черных вершин сосен объявилась луна, светлая, большая и близкая. Она была в туманно-зеленом обводе. (Славно! Дымы, значит, не поднялись еще, не затянули небо совсем. А этот Евксентьевский-то – штучка! Ногти щепочкой опять чистит, дует на ладони. Мозоли набил, что ли? Что за человек? Весь издерганный, и характер не разбери-пойми… Где же Пина? Ага, устраивается в балагане. Ну спи, спи спокойно, Пина! Прошлую ночь, в городе-то, просидели у реки, пока не замерзли совсем, а гостиница оказалась запертой, и пришлось стучать. Эх, Пина! Так ничего я тебе и не сказал, хотя говорили все время. И тут ничего. Да зачем слова, если словами не обскажешь всего?..)
– Как ноги, Родя? – прервал Санька мысли Родиона, но тот не ответил – задумчиво допивал остывший чай.
– Умаялся наш старшой, – посочувствовал кто-то из рабочих.
– Устал, товарищ Гуляев? – осведомился Евксентьевский, и Родиону послышалась в интонации его голоса прежняя издевка. – А? Устал?
Родион промолчал. Отставил кружку, откинувшись назад, нащупал в темноте сырую картофелину. Подбросил ее, поймал, и лицо у него стало совсем мальчишеское. Все выжидательно смотрели на него, а Санька растянул губы в обещающую улыбку.
– Такую штуку никто, кроме него, в городе не делает.
Родион протянул правую руку к свету и сжал пальцы.
Кулак его задрожал, жилы в запястье проступили проволокой, и на пепел закапал картофельный сок.
С л е д о в а т е л ь. Алексей Платонович, вы больше ничего не можете добавить об отношениях обвиняемого с Евксентьевским?
– Нет. Одно только: Гуляев – настоящий парень.
С л е д о в а т е л ь. Вы будто оправдываете его.
– Я его знаю.
С л е д о в а т е л ь. А знаете, что ему грозит по закону?
– Но закон – это еще не все.
С л е д о в а т е л ь. Что вы хотите этим сказать, Алексей Платонович?
– Вы вот тоже который уже раз вызываете меня по закону, а там тайга горит. Пожаров день ото дня больше.
С л е д о в а т е л ь. А почему больше? Вы извините меня за вопрос не по существу.
– Почему не по существу? По существу! И я отвечу. Обычно говорят: «Стихийное бедствие».
С л е д о в а т е л ь. А разве не так?
– Не так. Конечно, жара способствует, но если б солнце само зажигало, оно бы давно всю землю опалило. Больше пожаров потому, что людей в тайге больше. Лес под гребенку стригут, а лесосеки не чистят. Кроме того, вы знаете, что за народ эти шатущие туристы? Или наложите сетки пожаров на маршруты поисковых партий. Интересная картина получится!
С л е д о в а т е л ь. Что они, нарочно поджигают, что ли?
– Бывает. К геологам, таксаторам, топографам много дряни нанимается – калымщики, алиментщики, жулье разное. По-моему, и недобитые гады бродят еще по тайге с экспедициями; может, власовцы закоренелые есть или какая-нибудь новая сволочь появилась, из сектантов.
С л е д о в а т е л ь. Ну уж это вы слишком!
– Нисколько. Ловили явных поджигателей, да только отпускали.
С л е д о в а т е л ь. Почему?
– Закона нет.
С л е д о в а т е л ь. Как это нет?
