А дым все густел, и солнце приобрело нехороший красный цвет. Вот и пожар стал слышным – трещало впереди, на фоне беспрерывного, ровного и словно бы в тысячу раз усиленного шороха.
– Дает! – проговорил Родион. – Пройдемте еще.
Если б Евксентьевский не боялся отстать и заблудить невзначай в огонь, он бы не пошел дальше. Дышать уже было тяжело, и солнце стало совсем как лупа в мутную городскую ночь. А Гуляев все осторожно подвигался к пожару, тянул голову поверх кустов, озирался. Зачем это он озирается? Не может же огонь кинуться на них сбоку. Вот Гуляев послюнил палец и поднял его над головой, чтоб узнать, с какой стороны кожу сушит и холодит.
– Что? – спросил Евксентьевский и закашлялся.
– Еще пройдем немного! – крикнул Родион.
Стал слышней шум пожара, он, можно сказать, ревел – чудилось, что огонь жрет землю и лес совсем рядом. И вот дымовые клубы, что выкатывались из леса, осветило будто изнутри красным, и еще в одном месте, еще. Жаром пахнуло навстречу. От близости огня и пересушенного горячего воздуха живой лес на границе пожара быстро терял соки и бессильно опускал листья. Стало душно, и надо было срочно убираться.
Попятились назад. Когда дым поредел и дышать уже можно было, Родион остановился у большой муравьиной кучи. Насекомые сновали, занимаясь своей кропотливой работой. В их бестолковой суете не углядеть было ни смысла, ни результата, но Родион веровал, что эти бесчисленные радетели леса знают, что делают… Хорошо бы, как в детстве, посидеть у муравьиного поселения, набросать в него каких-нибудь козявок, да только детство далеко ушло, теперь работа. Он для них мог сейчас сделать самое лучшее – разрушить этот большой и, может быть, много лет живущий город, чтобы спасти его жителей.
Родион лапника наломал в мешок, лопатой начал быстро насыпать кишащую массу. Евксентьевский глядел на него во все глаза.
– Вот так. – Родион взвалил мешок на плечи спутнику.
– Они же щиплются! – взвизгнул тот.
– Это не страшно. Даже полезно, говорят. И потом, мы же не в детсаде! Конечно, эта работа от безделья, но все же маленькая служба лесу будет…
Евксентьевский шел впереди с мешком на плечах, муравьи заползали под одежду, кусались, и он подумал, что эту работу нашли специально для него, чтобы поиздеваться и унизить человека, который первый раз попал в тайгу. А Родион втолковывал ему сзади:
– Таскайте за полосу, только к взрывам не подходите – мы там сейчас начнем. От огня тоже подальше. И не вздумайте прилечь! Невзначай уснете и задохнетесь. Еще одно. Покажите, где у вас правое ухо. Верно! Дерните его посильней. Вот так. Теперь запомните – к полосе идти если, солнце в правое ухо, поняли? В правое! Ну, я побегу…
А Пина после завтрака все рвалась со стана, однако Бирюзов, который возился под елкой с капсюлями-детонаторами и шнурами, не пустил ее – со взрывчаткой он один управится, а на дальний конец полосы, к рабочим, уже далеко. Санька ушел, и одной как-то неуютно тут стало. И Родион повел куда-то этого подонка, не возвращается пока. Неужели он так и не заглянет? Хоть бы чаю попил…
Она заварила ему отдельно, покруче, присолила, опустила в кружку сливочного масла. Чтобы чай не остыл, Пина завернула кружку в телогрейку. Как придет Родион, она молча поставит перед ним чай и уйдет к бочаге за водой. Пусть пьет.
А Родион и не собирался заглядывать. Он завернул к Бирюзову, подождал взрывов первой закладки. Все получилось славно – аммонит рвало крепко, гулко, и землю раскидывало как надо.
Зарядили еще десяток ям, подожгли одновременно шнуры, и опять все банки рванули нормально. Родион прислушался к далеким отзвукам взрывов и понял, что дождя ждать нечего – эхо не глохло.
– Ладом раскупоривает! – сказал он. – Ну, шуруй, Саня! Я пойду полосу добивать…
Пина так и не дождалась его. Достала из телогрейки и попробовала чай. Сплюнула – напиток был отвратительный. Хотела вылить, но потом передумала и мужественно допила до дна.
В задумчивости она сходила за водой. Дым в бочаге все густел. Вернулась, взялась за обед. К гулким взрывам Пина уже привыкла. Они следовали через равные промежутки и постепенно удалялись. Полоса уходила глубже в лес, однако рычащее по-медвежьи эхо стало почему-то слышней.
– Водица есть, Агриппина? – послышался голос, и она вздрогнула. Это был Бирюзов. Он запыхался, выпил много воды, прикурил от костра, спросил: – Шуруем?
– Шуруем. – Она громыхнула ведром.
– Тоже надо, и еще как!
– А Родион где?
– На полосе.
– Ты не знаешь, что с ним происходит?
– А что? – спросил Бирюзов.
– Вроде переменился, – помолчав, сказала Пина. – Не глядит даже… Я на него смотрю, а он нет.
– Вон что! – внимательно глянул на нее Бирюзов, и Пина покраснела. – Это ты, по-моему, напрасно. Знаешь, как он трясся над твоими письмами? В деревню и в Красноярск на экзамены с собой возил. А на это не обращай внимания – он за пожар переживает.
– Почему?
