Чаще всего мы представляем себе и по факту реально коммуницируем с матерью, которая нас родила. Тут все понятно, ясно и просто. Она большая, а я нет. Я прошу, она дает. Она дает, я беру. Я точно имею право на свое «дай мне, мама». Нет никакой путаницы: есть право требовать и желание получать. Мы не хотим ничего больше знать о своей матери, кроме ее предоставленности нам. «Она родила меня – значит, должна мне». Это знание есть в голове с самого начала и не требует пояснений.
«Дай мне! Дай мне заботу, любовь, внимание, еду. Дай мне выжить!» Отличная система координат, прямая, как рельсы. Мы хотим остаться в ней раз и навсегда. Мама родила меня, а значит, должна быть рядом, и все мои потребности должны быть ею удовлетворены. Она же родила, она же выбрала, она же решила! Это просто и логично, и мы настаиваем на этом.
Становясь старше, научившись пользоваться ложкой, чистить зубы, следить за временем и надевать колготки, мы с раздражением обнаруживаем, что мать больше и шире, чем просто функция, обеспечивающая выживание. Мы недовольны. Мы не хотим этого знать и чувствовать. Мы хотим бежать к ней, когда нам страшно; мы хотим чувствовать ее дыхание рядом, когда засыпаем; мы хотим слушать ее голос, зовущий нас обедать; мы хотим чувствовать ее ладонь на горящем лбу, когда болеем; мы хотим ее смелых и однозначных решений, когда мы в сомнении.
МАМА. Пожалуйста. Пусть все так и остается.
Но так не останется, милая. Ты уже это знаешь. Мама куда‑то уходит, каждый день. Она называет это работой, но мы не хотим ничего знать. Мама плачет, даже если мы не сделали ничего плохого, и мы догадываемся, что плачет она не из-за нас. Мы предпочитаем быть значимыми и даже виновными во всем, что происходит с матерью, чтобы продлить эту связь и эту объединенность.
Но мама уходит и больше не укладывает нас спать, не говорит с нами, не смотрит в глаза и не держит за руку. У мамы есть другая жизнь. Она возвращается в нее, и мы по-прежнему ничего не хотим об этом знать, ведь она – мать, которая нас родила. С криками мы цепляемся за нее: Дай мне! Дай мне свое тело! Пусть оно по-прежнему будет моим домом, в котором есть все необходимое, чтобы я жил в безопасности, защищенный от всего мира, защищенный от себя и от тебя, мама.
На смену маме, которая нас родила, постепенно приходит мать, которую я знаю. Кто твоя мама, милая? Кто она, кроме того, что она твоя мать? Что ей было суждено пережить в этой жизни, кем она хотела стать и стала ли она тем, кем хотела? Как она жила до тебя, кто любил ее, а кто ненавидел? О чем она мечтала, чего боялась, на что рассчитывала? Что ты знаешь об этом, милая? О той своей матери, которая была до твоего рождения? Знакома ли ты с ней, или мои вопросы вызывают у тебя недоумение? Правда, странно.
Одна клиентка, вернувшись с похорон своей матери, сказала, что совсем не знала ее. А узнала лишь там, на могиле, когда проводить в последний путь пришли все те, кто сопровождал ее маму много лет: друзья, коллеги по работе, родственники, знакомые.
И впрямь может быть так, что мы не знаем ничего о ее жизни за пределами наших отношений. Да, мы что‑то слышали об этом, мы немножечко в курсе, но чаще «нет», чем «да». Нас пугает это знание, ведь оно отбирает нашу маму, делает ее чужой и чьей‑то еще. Это невыносимо.
Забавно, но, интересуясь фактической информацией о родителях, я часто вижу людей, которые не знают даже дату рождения своих родителей. В каком году родилась твоя мама, милая? Это не просто цифра – это период, история. Твоя мама проживала эту историю вместе со всеми: со всем местом, со всем городом, со всей страной, со всем миром. Эта история формировала твою маму, помогала ей жить или, наоборот, создавала непреодолимые трудности.
В работе с клиентами я часто создаю генограмму. Это не генеалогическое древо с информацией, кто, где, когда родился и умер. Генограмма – история семьи. Эдакий рассказик о том, что происходило. Информация о причинах и следствиях, о том, как и когда твоя мать познакомилась с отцом, откуда он приехал, где работал. Это повесть о том, кто из них первым решил пожениться и по чьей инициативе по факту это решение было принято. На вопрос «чья инициатива – ребенок», люди торопливо спешат ответить: «наша». Но так не бывает, милая. Мы не говорим одновременно и не принимаем совместных решений в одну и ту же секунду. Кто‑то один говорит «давай», а другой отвечает «ну, давай». Или наоборот, когда один говорит: «Давай станем родителями». А другой отвечает: «Нет, не станем». И тогда один принимает решение за двоих, и оно тяжелее вдвое. Кто решил, что ты будешь, милая? Чья инициатива? Конечно, мамина.
