Когда вышел фильм «Одиноким предоставляется общежитие» с Гундаревой и Мкртчяном – мы узнали себя в какой-то мере. Гундарева играет сваху в женской общаге. Мужчина жалуется ей, что не может так больше жить, потому что жена только яичницу готовит: «Опять яичница… утром яичница, в обед яичница, а ночью – омлет. Я скоро буду кудахтать, как цыплёнок!» Вот так же и у нас было.
Жизнь была стремительная, очень динамичная, насыщенная, весёлая. На одном из участков нужно было в сжатый срок выполнить работу. По-моему, наладка оборудования. Время жмёт, весь день мечешься, из тепла в холод, снег налип – подтаял, и так по многу раз. Поэтому обувь – унты – всегда была влажной.
Приятель надоумил меня, как эти унты быстро сушить, изобрёл способ: «Я их в духовку кладу, на самое маленькое деление, на пятьдесят. И, пока в душ сходишь, они уже сухие. Во!»
И вот я решил попробовать. Плита ещё тёплая стоит, «Лысьва», запихал в неё унты, включил и пошёл в душ. Выхожу – воняет палёной овчиной… Короче говоря, половина одного унта сгорела. Другой обуви нет.
Взял у соседа валенки, пока он спал, и уехал на стройплощадку. Умельцев там много разных было, ну я и упросил мужиков, кто скорняжничать умеет, подлатать унты.
Получил я оба унта в идеальном состоянии, только один теперь был в два раза уже, чем другой.
Отправил я их с кем-то, чтобы забросили в мою комнату в общежитии. Прошло два-три дня, возвращаюсь со стройплощадки, а приятель, который жил вместе со мной, мнётся:
– Слушай, тут такое дело, ты только не обижайся. Я тебе тут унты «поправил».
– Каким образом?
– Ну, ты когда в душ пошёл, я печку открыл, потрогал – один унт уже сухой, а второй ещё сыроват. Я огоньку и добавил. Спокойно! Не сжёг, вон они стоят. Но один изрядно сел. Кожа, понимаешь, сжалась.
Я помню, у меня, с одной стороны, сожаление – ну кто ж тебя просил… И в то же время злости совершенно никакой. Да, был дефицит: того нет, этого нет. Но что я, не проживу, что ли? Нет одного – возьму другое, нет унтов – пойду в валенках. Какая проблема?
Таймыр, Волочанка, 1974 год. Зона вечной мерзлоты. Мы ещё не знаем, что «так жить нельзя», и осваиваем, как и многие до нас, Север. Ещё живём в том времени, когда, как на Аляске или в Канаде, тысячи «Ан-2», «Ми-8», «Ми-2» «летали на лыжах». То есть садились и взлетали на поплавках, и было это совсем обычным делом. Так и добирались – до Таймыра, Эвенкии – на маленьких, медленных, промёрзших кастрюлях той самой малой авиации, о восстановлении которой мы сегодня мечтаем и много говорим.
– Курить можно?
– Кури на здоровье, пепел вот сюда.
И отодвигается пятак дюрали, как дверной глазок, за ним – атмосфера, то есть уже улица, небо. На земле минус сорок пять, там, за бортом, в небе, и того ниже. Рядом молодая мама, младенцу на её руках не больше недели. Она достала грудь и кормит, от груди идёт пар. На вопросительный взгляд спокойно отвечает: «Чтобы не кричал, у него ушки».
Кажется, что через полушубок прямо с сиденья, с покрытой дерматином алюминиевой лавки, мороз проникает в позвоночник, от копчика до затылка, превращая в камень всё – почки, печень, желудок – весь ливер, и это не разморозится никогда. А тут спокойное: «Чтобы не кричал, у него ушки».
Под шум мотора, который, кажется, лежит у тебя на коленях, все как-то разговаривают и как-то слышат друг друга, всё просто и обыденно.
Через два дня возвращаемся вроде бы тем же бортом, хотя их много и можно перепутать. Тот же холод. Завелись, рычим, с места кастрюля не двигается. Пилот кричит в салон: «Мужики! Кто поздоровее?»
Думал, скажет: «Подтолкните». Нет, пристыли лыжи. Достаём киянку – деревянную кувалду, стучим по лыжам, лезем обратно на борт. Дальше штатно: взлетаем, летим. Опять всё обычно и просто.
Летом веселее: и видно больше, и день – день, и ночь – день. Тут уже вертолёт, и можно поспать на полу. Спальников, рюкзаков и всякой всячины, которая неважно когда, но обязательно пригодится, на борту полно.
В углу вижу длинный тонкий тросик, на конце которого что-то вроде якоря, сваренного из арматуры. На вопрос: «Зачем, это ж не лодка?» – так же обыденно и просто нахожу ответ, когда вижу сеть, перегородившую речку. Подлетаем ближе, цепляем крючком, поднимаем, отлетаем подальше и выбираем из сети рыбу. Что дальше с сетью, весьма дорогим и дефицитным орудием промысла, не знаю. Может, рыбакам вернули. Может, другим отдали.
В Волочанку, таймырскую деревню, мы летали, потому что строили там школу-интернат для детей местных народностей – долган и нганасан, оленеводов.
Вокруг тундра. Мхи. Озёра. Зимой мороз страшный. Первая метель может случиться в сентябре, последняя – в июне.
В Волочанке соблюдался сухой закон, спиртное продавали раз в неделю – в пятницу вечером. И многие, если не все, от мала до велика, ждали этого вечера. С материка в тот год были там только мы и ещё трое, появившиеся задолго до нас.
Этих троих хорошо помню.
