– Фида! Бот зэ фида! Бот! – рассердился Максимилиан.
И показал на хлебницу. Рядом с ней лежал большой зубчатый нож.
– Так он же для хлеба! Ой!.. А это кто?
Никанор увидел гуся, который уже немного оттаял в своем тазу – ножки и крылышки у него больше не прижимались к животу, а смешно оттопыривались.
– Это гусь! – сказал Гриша.
– Марокканский, – прошептала Глаша. – Пупырчатый!
Никанор был потрясён.
– Надо же! Какой здоровый! А где вы его взяли?
– Дедушка купил! – сказал Гриша.
Максимилиан выпятил грудь и гордо кивнул.
– Никогда ещё не видал таких больших гусей! – признался Никанор. – А почему у него щетина? Он что, плохо ощипан?
Максимилиан в упор посмотрел на брата. Глаза его метали молнии, а кадык на щетинистой шее ходил вверх и вниз. От гнева он забыл про прикушенную щёку – и сразу заговорил как ни в чём не бывало. У него даже прорезалось красноречие!
– Достопочтенный брат мой! – сказал Максимилиан. – Если уж среди нас и найдётся кто-то, кто был недостаточно хорошо ощипан, то это не марокканский гусь! Отнюдь! Сожалею, дорогой Никанор, что недощипал и недоощипал кое-кого ещё в детстве. Был бы сейчас этот кто-то голеньким и гладеньким и не задавал глупых вопросов!
Максимилиан удовлетворённо провёл рукой по коротко стриженной голове и закончил речь красивой фразой:
– Да будет тебе известно, мой бедный Никанор, что марокканцы запекают своих гусей в горячем песке, а при запекании гуси испускают жир (тут Максимилиан слегка застонал), который вместе с песком и гусиным пухом образует корочку. Потом марокканцы сдирают её, как шкурку с банана, и вовсю наслаждаются сочной печёной гусятиной!
Дедушка Максимилиан поднял палец вверх, ожидая рукоплесканий, которыми всегда завершались его лекции в университете, но Никанор только кивнул головой с остатками некогда богатой шевелюры, примирительно улыбнулся и сказал:
– Вот оно что! Значит, это у него перья на лапках! А я-то думал – копытца!
Максимилиан не удостоил брата ответом, только снисходительно пожал плечами, покрепче прижал коленом ёлку к табурету и принялся пилить верхушку хлебным ножом.
А Никанор достал из футляра флейту и стал играть – и сразу все, как всегда, подумали: какой же он замечательный музыкант!
Так они и сидели на кухне: Никанор выводил на флейте чу́дную мелодию, Максимилиан пилил ёлку, Гриша дремал, а Линда ела торт, она уже проделала в нём нору и углубилась в неё так глубоко, что наружу торчали только попа, упёртые в пол задние лапы и дрожащий от напряжения хвост.
А Глаша просто смотрела на всех.
Вдруг она тихо сказала: «Ой!»
И показала на гуся.
Оказалось, гусь совсем разморозился и, блаженно прикрыв глаза, сидит в своём синем тазу, свесив вниз четыре тонкие жёлтые ноги с аккуратными розовыми копытцами, да к тому же раскачивается из стороны в сторону и шевелит в такт музыке длинной пятнистой шеей.
– Он не гусь! – догадался Гриша. – Он змея!
– Она Змий! – прошептал Максимилиан.
Никанор опустил флейту.
А Глаша взяла из вазы яблоко.
Тут гусь недовольно зевнул, с трудом приоткрыл веки, обвёл кухню сонным взглядом, а потом вдруг резко мотнул головой, пряданул ушами и тряхнул небольшими рожками.
Никанор охнул и перекрестился:
– И рога, и копытца! И никаких крыльев!
Уставившись на гуся, Максимилиан всё быстрее пилил ёлку хлебным ножом.
Гусь встряхнулся и, кряхтя, попробовал вылезти из таза.
Никанор упал в обморок.
Максимилиан всё пилил и пилил, но глаза у него были странные.
Гусь покачал ногой и – дзинь! – ударил копытом о край железного таза.
Максимилиан – бах! – и тоже упал в обморок.
Отпиленный кусок табуретки – бум! – и упал на пол.
– Ой! – вскрикнула Глаша.
– Но ёлку он всё-таки укоротил! – сказал Гриша.
Глаша подняла с пола еловую веточку.
Когда Элеонора вошла на кухню, она увидела странную картину.
Стоя на распиленной табуретке, Глаша поливает дедушек водой из цветочной лейки, чтобы привести их в чувство. Размороженный гусь, вытягивая длинную шею и чмокая толстыми губами, пытается поймать струю воды и при этом издаёт какие-то звуки, но не гогочет и даже не шипит, а скорее фырчит и фыркает. А Гриша с трудом удерживает раздувшуюся от торта Линду, которая, борясь с изжогой, рычит на гуся и из последних сил пытается сделать охотничью стойку.
Элеонора не выдержала.
– Почему вы позволили собаке столько сладкого? – возмутилась она, глядя на остатки торта. – И дайте уже наконец гусю попить! Вы что, не слышите, как он фыркает от жажды? Он потерял много влаги! Терпеть не могу, когда мучают гусей – особенно перед Новым годом!
Глаша сунула лейку в рот гусю и сказала:
– Пей, Ф-ф-федечка!
Гусь фыркнул, вытянул шею и стал жадно пить.
Максимилиан и Никанор пришли в себя и изумлённо смотрели, как он всхлюпывает и сопит, от нетерпения болтая всеми четырьмя ногами, шевеля ушами и обливаясь водой.
– Знаешь, Максимилиан, – задумчиво сказал Никанор, – мне кажется, что твой рождественский ужин и сам не прочь поужинать! Ты всё ещё собираешься его зажарить?
Гусь поперхнулся, и Глаша слегка постучала его по длинной шее.
