– А… – Бенто закрыл глаза, медленно кивнул, охваченный внезапным чувством понимания, и вспомнил, что ему говорил об этом рабби Мортейра.
– Мой дядя предложил мне два пути на выбор, – продолжал Франку. – Если бы я согласился предать тебя, он спас бы меня, вывезя из Португалии, а потом, после того как я выполнил бы свою часть сделки, он бы сразу послал корабль в Португалию, чтобы спасти мою мать, сестру и тетку, мать Якоба. Все они скрываются, и им грозит великая опасность от инквизиции. Если бы я отказался, он оставил бы нас в Португалии.
– Ну, конечно! Ты спасал свою семью. Ты сделал правильный выбор.
– Пусть так – моего позора это не смоет! Я собираюсь пойти к парнассим в ту же минуту, как мои родные окажутся в безопасности, и сознаться, что мы подстрекали тебя, вынуждая сказать то, что ты сказал.
– Нет, не делай этого, Франку! Лучшее, что ты можешь сейчас для меня сделать, – это молчать.
– Молчать?
– Так лучше для меня, лучше для всех нас.
– Но
– Но это же неправда! Я сказал то, что сказал, по собственной воле.
– Нет, это ты стараешься пощадить меня, утишить мою боль! Моя вина никуда не делась. Все это было игрой, все было спланировано. Я согрешил! Я обманул тебя. Я причинил тебе огромный вред…
– Франку, ты меня не обманывал. Я
– Да. Я использовал вас. Хуже всего то, что я поступил так, несмотря на возникшее у меня ощущение, что мы с тобой можем оказаться единомышленниками.
– Ты все правильно понял! Но то, что мы – единомышленники, только усугубляет мою вину. Когда Якоб рассказывал о твоих взглядах парнассим, я продолжал молчать, а мне следовало кричать изо всех сил: «Я согласен с Барухом Спинозой! Его взгляды – это и мои взгляды!»
– Поступи ты так, твой мир превратился бы в ад. Дядя отомстил бы тебе, твоя семья погибла бы, меня все равно изгнали бы – только парнассим изгнали бы и тебя наравне со мной.
– Барух Спиноза…
– Пожалуйста… Теперь я – Бенто. Баруха Спинозы больше нет.
– Хорошо,
– Куда? Я что, похож на голландца? Еврей не может исчезнуть просто так. И подумай о моем брате и сестре. Подумай о том, как тяжко было бы покинуть их, а потом снова и снова принимать решение держаться от них подальше. Так, как сейчас, лучше. Да и для моих родных так лучше. Теперь им не придется снова и снова решать вопрос, разговаривать ли им со своим братом. Херем, объявленный рабби, решает все за меня и за них – раз и навсегда.
– Значит, ты говоришь, что лучше передать свою судьбу в руки других? Лучше ничего не решать – и вынудить других сделать выбор за тебя? Разве не ты только что сказал, что выбор есть всегда?
Вздрогнув, Бенто снова вгляделся в этого нового Франку – вдумчивого, откровенного Франку, без всякого следа того стеснительного, похожего на простачка крестьянина, каким он был на их прошлых встречах.
– В том, что ты говоришь, есть большая доля истины. Как ты пришел к тому, чтобы думать таким образом?
– Мой отец – тот, кого сожгли инквизиторы – был мудрым человеком. До того как его заставили креститься, он был главным раввином и советчиком всей общины. Даже после того, как все мы сделались христианами, сельчане продолжали ходить к нему, чтобы обсуждать серьезные жизненные вопросы. Я часто сидел рядом с ним и многое узнал о вине и позоре, о выборе и скорби.
– Ты – сын мудреца-раввина?! Так, значит, на наших встречах с Якобом ты скрывал свои знания и свои истинные мысли? Когда я говорил о словах Торы, ты только прикидывался невеждой?
Франку покаянно опустил голову.
– Я признаю, что играл роль. Но, по правде говоря, я и есть невежда в еврейской жизни. Мой отец в мудрости своей и любви ко мне пожелал, чтобы я не получил образования в нашей традиции. Если мы хотели остаться в живых, мы должны были быть христианами. Он нарочно не учил меня ничему: ни языку, ни обычаям, потому что хитрые инквизиторы понаторели в том, чтобы замечать любые следы еврейских мыслей.
– А как же твоя вспышка насчет того, что религии – это безумие? Это тоже было притворством?
