Только Ростом молчал.
«Саакадзе — владетель Носте, — сообразил он, — а родные новых азнауров — собственность Георгия».
Ростом покосился на товарища.
«А под ветвями чинары Нино, „золотая Нино“ — радостно думал Георгий, — но почему опущены ресницы? А вот дядю Датуна сегодня же обрадую новой одеждой, но что с ним, почему горбится? А вот отец Гиви, тоже печальный, несчастье какое случилось или не рады нам?»
Георгий быстро оглянулся на шепот Ростома и Дато. Друзья умолкли, избегая его взгляда.
Папуна гневно вытер затылок синим платком.
— С ума, что ли, сошел? Люди с родными хотят поздороваться, а он серебряный черт, о покорности на жаре говорит. Совести в нем нет.
Услышал ли священник шепот или взор его жены напомнил ему сказание об аде, но он поднял крест. Молодежь двинулась вперед. Священник строго оглянулся, подошел к Саакадзе и, благословив Георгия, кротко попросил его быть снисходительным господином, ибо перед богом все равны.
Георгий выслушал священника стиснув зубы. Мгновение — и Тэкле сидела на крепкой руке, а счастливая Маро, приподнявшись, старалась достать лицо сына.
Шио, как приросший, стоял между нацвали и старшим сборщиком. Пятки у него горели, он не смел двинуться: длинный кинжал, как назло, цеплялся за белую чоху нацвали. Наконец Георгий выручил отца.
Священник недоуменно переглянулся с гзири и нацвали, те презрительно пожали плечами. Саакадзе не только не ответил на торжественную проповедь, но даже не поблагодарил за встречу.
Саакадзе поспешил поздороваться с ностевцами, но перед ним все расступились и склонились.
— Что это значит? — изумился Георгий. Ему не ответили. Низко кланялись, топтались на месте, сжимали папахи.
— Дядя Иванэ, победа!
— Будь здоров, Георгий, — смущенно ответил Кавтарадзе. — Что ж, поздравляю, повезло тебе… Вот мой Дато тоже получил надел…
Он замялся и неловко спрятался за чью-то спину.
«Что с ним случилось? — тоскливо подумал Георгий. — Где радостная встреча, о которой мечтали на Негойских высотах?»
Саакадзе оглянулся.
Товарищи, окруженные родными, не замечали его.
Подошел Элизбар. Рот кривился улыбкой, перевязанная рука беспокойно двигалась на груди. Обрадованный Георгий бросился к другу и, обняв, горячо поцеловал.
Элизбар, повеселев, радостно крикнул:
— Э, Георгий, ты такой же друг остался! Спасибо, не забыл в царском списке Элизбара. А мне вот руку вонючей травой перевязывают. Отстал от вас, жаль, на метехский пир не попал… Говорят, царь без тебя жить не может, скоро в князья пожалует… Теперь не интересно нас видеть…
— Тебе, Элизбар, руку или голову вонючей травой перевязывают? Дороже всего мне родные и товарищи.
И добавил тише:
— Приходи, Элизбар, поговорим. Что тут произошло?
Дед Димитрия, тяжело опираясь на палку, подошел к Георгию и, поклонившись, почтительно произнес:
— Отпусти, господин, домой, с утра народ скучает, гзири согнал тебя встречать, устали…
Побагровел Георгий, нагайка хрустнула в пальцах… Сорвавшись, он схватил Тэкле, за ним, едва поспевая, бежали Маро и Шио. Народ, облегченно вздохнув, поспешно расходился.
Дома в глаза Георгию бросилось изобилие еды. Груды всевозможных яств скрыли скатерть. На большом подносе скалил зубы жареный барашек.
— Старший сборщик прислал, — пояснила Маро, уловив недоуменный взгляд сына, — а жареного каплуна — нацвали. Сладкое тесто с вареньем жена священника приготовила, и гзири бурдюк вина сам принес, а вот блюдо гозинаки — подарок надсмотрщика… Что случилось, сын мой? Неужели правду говорят — царь тебе Носте подарил?
— Правда, моя мама… но что здесь случилось? Почему народ на себя не похож?
Маро не успела ответить. Ожесточенно ругаясь, вошел Папуна.
— Хороший праздник, бросил коня и убежал. Конечно, Папуна двоих может таскать. Хотел заставить пузатого нацвали привести коней, да боялся — зайдет в дом, обед скиснет. О, о, о, Маро, молодец, сколько наготовила! Ну-ка, Георгий, покажем азнаурский аппетит.
— Уже показали… Видел, как встретили?
— А ты думал, целоваться с тобой полезут? Где видел, чтобы господина народ целовал? Подошла ко мне старуха Чарадзе, согнулась кошкой: «Попроси господина оставить нам двух баранов, говорят, все будет отнимать». Хорошее слово у меня на языке танцевало, жаль, не для женского уха.
— Что ты ответил ей? — робко спросила Маро.
— Ответил? Хорошо ответил, ночь спать не будет. — Папуна расхохотался. — Решил, говорю, новый господин Носте, азнаур Георгий Саакадзе, у всех мужчин шарвари снять, пусть так ходят… Знаешь, Георгий, поверила: побледнела, зашаталась, долго крестилась, теперь по всему Носте новости разносит.
— Это, друг, совсем не смешно, — задумчиво произнес Георгий.
— Э, дорогой, брось думать, давай лучше зальем грузинской водой царского барашка… Маро, признайся, откуда разбогатела? Бывшее начальство прислало?
Папуна захохотал.
— Подожди, Маро, еще много вытрясут разжиревшие воры… Тэкле, не смотри скучной лисицей, азнаур Папуна не забыл привезти тебе подарки. Подожди, покушаем — увидишь. Мы с Георгием весь тбилисский майдан запрятали в хурджини и три праздничные одежды, полученные Георгием от царя, тоже туда поместили.