- Я помню… Особым праздником в семье считалась баня - субботний день. Она была построена в огороде. Наверное, в целях пожарной безопасности. Топилась по– черному. Печь была сооружена в виде каменки, т.е. камни сверху были положены на топку. Затапливали баню с самого утра, а к вечеру, часам к пяти, она уже выстаивалась. В доме, обязательно к бане, бабушка стряпала большой пирог с картошкой и салом, естественно, добавлялся и лук, в меру. Ставили самовар на углях, большой, ведерный. В первый пар (так было принято!) ходил мой хрестный - Уваров Анатолий Алексеевич, затем его жена с бабушкой или лёлькой, а уж потом я (или с мамой, или с бабушкой). Волосы мыли щелоком - вода дождевая или снеговая, с добавлением золы. А в летнее и осеннее время еще и запаривали мелкую ромашку, которая росла в огороде, - взглянув на волосы дочери, которые тяжелыми волнами рассыпались на ее плечах, продолжила, - оттого и волосы, наверное, в нашей семье были богатыми, красивыми, вьющимися. А у меня была коса, сколько себя помню. Я не могла даже сама промыть ее, настолько волосы были длинные и густые, тяжелые. И мне мыли голову или бабушка, или лёлька, или мама. Парились березовыми вениками! Ни с чем не сравненное чувство! А после бани отдыхали на кроватях, попивая горячий чай из самовара. Вся семья помылась, попарилась, отдохнула - и за стол, большой, деревенский. А на столе - горячий пирог, но уже отдохнувший от выпекания в русской печи. Поели, хрестный мой, дядя Анатолий берет в руки баян, и льется песня в избе Уваровых. Вначале грустная мелодия, которую запевает бабушка, каждую минуту думающая и ждущая деда с войны. «Сронила колечко, со правой руки…», «То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит…». Ей помогает сын, Анатолий Алексеевич, играет на баяне и поет. И слезинки вместе с песней блестят в ее глазах от воспоминаний о милом дружке. Видя это, Анатолий переключается на более легкую мелодию: «… Удивительный вопрос - Почему я водовоз?! Потому что без воды, и не туды и не сюды!» Это лёлькина не любимая песня, но она улыбается и прощает эту шутку родному брату. Она ведь в ту пору воду возила из пруда на маслосырзавод. В начале на быке, с металлической бочкой, а потом стала впрягать лошадь. Да пусть лучше песня льется над столом, чем слезы. А потом снова грустная - «Темно-вишневая шаль» К. Шульженко. Нам, детям, не принято было сидеть за столом со взрослыми, ну, если петь… Это другое дело. И вот я уже слышу приглашение дяди: «Люха, иди споем «Оренбургский пуховый платок»! И я с радостью бежала и мы пели. И мама моя подключается, но брат ее останавливает: «Ты, Мария, нас не сбивай. У тебя лучше получается пляска и танцы. Или подыграй мне, возьми в руки балалайку или гитару». А потом поем «Огней так много золотых», «Называют меня некрасивою». Семья у нас была музыкальная, песенная! С наступлением лютых холодов, когда морозы достигали минус тридцати градусов, а то и сорока, вечерами садились и стряпали пельмени. Какие же это были прекрасные вечера! Бабушка замешивала тесто на пельмени, мама резала и крутила мясо на ручной мясорубке, готовила фарш. И только лёлечка моя, Фина, не принимала в этом участия. Руки, натруженные за день, на тяжелой работе, не слушались ее. Не получались у нее пельмени! Вот чурку дров расколоть - это да, или по хозяйству управить скотину, таская пудовые ведра в своих руках, а все остальное - это мелочь, это не для нее. И разговор за столом, когда лепили пельмени. Обо всем: о домашних делах, о новостях в деревне, о планах семейных, но о войне…, о гибели деда - ни слова. Это ноша была у каждого своя, в душе носили ее и выплескивали горечь только наедине с собой…
- Ты когда-нибудь, мам, представляла себе деда на войне? - вдруг спросила Оля.
Я растерялась от вопроса дочери. Может быть, дед и писал, но я не видела этих писем… может быть… слишком мала была. Может, мои любимые женщины оберегали меня от всех напоминаний о войне? Да и тема эта была закрыта в семье. Как я могла себе его представлять?
- Нет… - чуть помедлив, я прошептала - мне просто страшно такое представлять…
Я смотрела на дочь, не понимая, куда она клонит. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. После короткой паузы она тихо заговорила:
- А знаешь, я, наверное, могла бы представить его… За один день на войне проживаешь и десять жизней, и десять смертей… А у него, твоего деда, мам, вся война прошла перед глазами… Пытаюсь представить, как он воевал… Думаю, что писал он письма домой. Только тебе не суждено было их прочесть…
