Мельхиор: А дети-замарашки, женщины больные, в квартирах такая грязь, мужчины тебя ненавидят за то, что ты не работаешь.
Вендла: Это не так, Мельхиор! А если и так, ну и пусть, и тем лучше!
Мельхиор: Как тем лучше, Вендла?
Вендла: Для меня тем лучше. Мне было бы еще больше радости, если бы я могла таким помочь.
Мельхиор: Значит, ты ходишь к бедным людям для собственного удовольствия.
Вендла: Я хожу к ним потому, что они бедные.
Мельхиор: А не будь в этом для тебя никакой радости, ты бы и не стала ходить?
Вендла: Что ж мне делать, если меня это радует!
Мельхиор: Да еще за это же ты и в рай попадешь! - Значит, верно все, что уже целый месяц не дает мне покоя! - Виноват ли скряга, если ему нет радости в том, чтобы ходить к больным и грязным детям!
Вендла: О, тебя-то, наверное, это очень радовало бы.
Мельхиор: И за это ему суждена вечная смерть! - Я напишу об этом сочинение и подам его пастору Кальбауху. Это из-за него. Что он нам мелет о блаженстве жертвы! Если он не сумеет мне ответить, не пойду больше на катехизис и конфирмироваться не стану.
Вендла: Ты хочешь огорчать твоих милых родителей. Конфирмироваться, от этого голова не отвалится. Если бы только не наши ужасные белые платья и не ваши длинные панталоны, то это могло бы даже растрогать.
Мельхиор: Нет самопожертвований! Нет самоотречения! - Я вижу, как добрых радует их доброе сердце, я вижу, как злые трепещут и стонут. Я вижу тебя, Вендла Бергман, - твои кудри вьются и смеются, а мне грустно, как изгнаннику. - О чем ты мечтала, Вендла, когда лежала у Золотого ручья в траве?
Вендла: Глупости! Вздор!
Мельхиор: Грезила с открытыми глазами?
Вендла: Я мечтала, что я - бедная, бедная нищенка, рано утром, в пять часов меня погнали на улицу, мне пришлось целый день на ветру и под дождем просить милостыни у жестокосердных, грубых людей. И пришла вечером домой дрожа от холода и голода, и не было у меня столько денег, сколько требовал мой отец, - и меня били, били.
Мельхиор: Я это знаю, Вендла. Это из нелепых детский рассказов. Поверь мне, таких жестоких людей уже нет.
Вендла: О, Мельхиор! - Ты ошибаешься. - Марту Бессель бьют что ни вечер, так, что на другой день видны рубцы. О, что ей приходится выносить! Мочи нет слушать, когда она рассказывает! Страшно жалко, - я часто плачу о ней по ночам. Давно думаю, как ей помочь. - Я с радостью бы поняла неделю на ее месте.
Мельхиор: Надо просто пожаловаться на отца. Тогда у него возьмут ребенка.
Вендла: Я, Мельхиор, не была бита ни разу в жизни. С трудом представляю себе, как это — быть битой. Я уже сама себя била, чтоб испытать, что при этом бывает на душе. Это, должно быть, ужасное чувство.
Мельхиор: Я не верю, чтобы от этого ребенок становился лучше.
Вендла: От чего лучше?
Мельхиор: От того, что бьют.
Вендла: Вот этим прутом, например. Ух, какой он липкий, гладкий!
Мельхиор: Просечет до крови.
Вендла: Не ударишь ли ты им меня хоть разик?
Мельхиор: Кого?
Вендла: Меня.
Мельхиор: Что ты, Вендла!
Вендла: Да что же?
Мельхиор: Нет, уж, будь спокойна, - я тебя не ударю.
Вендла: Да если я тебе позволяю!
Мельхиор: Никогда!
Вендла: Но если я тебя об этом прошу, Мельхиор.
Мельхиор: В своем ли ты уме?
Вендла: Ни разу в жизни я еще не была бита.
Мельхиор: Если ты можешь просить об этом…
Вендла: Прошу - прошу
Мельхиор: Так я тебя выучу просить!
Вендла: Ах, Боже мой! - ни чуточки не больно.
Мельхиор: Если бы, - сквозь все твои юбки!
Вендла: Так бей же меня по ногам!
Мельхиор: Вендла!
Вендла: Ты меня только мажешь, - только мажешь!
Мельхиор: Подожди, ведьма, я выгоню из тебя чорта!
Мориц: Теперь мне опять хорошо, только немного волнуюсь. - Но на греческом я спал, как пьяный Полифем. Удивительно, что старый Цунгеншлаг не надрал мне уши. - Сегодня утром я чуть не опоздал. - Первая моя мысль, когда я проснулся, были глаголы на "м.".
