Прочитаем «Онегина» вместе полностью

Встает купец, идет разносчик, На биржу тянется извозчик, С кувшином охтенка спешит...

Поднимаются люди, у которых есть дело. Им нуж­но встать утром, чтобы работать, чтобы день не прошел зря. А Онегину некуда торопиться, незачем вскакивать с постели.

Но, шумом бала утомленный И утро в полночь обратя, Спокойно спит в тени блаженной Забав и роскоши дитя. Проснется за полдень, и снова До утра жизнь его готова, Однообразна и пестра. И завтра то же, что вчера.

И вот тут Пушкин задает самый главный вопрос - тот, на который и мы с вами ищем ответа, и после нас люди будут искать: «Но был ли счастлив мой Евгений?» (Разрядка моя. - Н. Д.)

На первый взгляд, жизнь Онегина привлекательна: развлечения с утра до глубокой ночи, и такие яркие, бо­гатые развлечения: прогулки, беседы с умными людьми, рестораны, театры, балы... Каждому захочется пожить немножко таким образом.

Немножко. Но - всю жизнь? Представьте себе: все­гда, каждый день, каждый месяц, каждый год, много лет подряд - одно и то же: прогулки все по тому же бульва­ру, беседы все с теми же людьми, те же блюда в рестора­нах, те же лица на балах - каждый день много лет под­ряд... Пушкин беспощадно точно определяет эту жизнь: «...однообразна и пестра. И завтра то же, что вчера».

Читая первую главу «Онегина», я всегда вспоминаю начало другой гениальной книги, вижу другого литера­турного героя: «Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смот­реть на них и слушать их ему было очень скучно». На вопрос: «Ну, для чего вы идете на войну?» - этот литера­турный герой отвечает: «Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь - эта жизнь - не по мне!»

Так говорит Андрей Болконский. А он ведь много старше Онегина: в 1805 году, когда начинается действие «Войны и мира», князю Андрею уже под тридцать лет, а девятилетний Онегин в это время еще гуляет по Летнему саду... Так много изменится в жизни России за те пят­надцать лет, что пройдут между первыми страницами «Войны и мира» и «Евгения Онегина»: ведь Евгений едет к дяде весной 1820 года. Так много произойдет в мире за пятнадцать лет: прогремит Отечественная война 1812 года, и пройдут русские войска по Европе, и выплывет зловещая фигура Аракчеева, и Александр I забудет свои либеральные настроения первых лет царствования, и вырастут новые люди: Рылеев, Пестель, Кюхельбекер, Пущин, Пушкин!- и возникнут новые, опасные для царя настроения - только свет петербургский останется тем же, по-прежнему «однообразна и пестра» будет его жизнь... И как Андрею Болконскому в 1805 году, так дру­гому умному, незаурядному человеку - Евгению Онеги­ну - тошно станет в этом свете в 1820 году, и он поду­мает про себя: «Эта жизнь - не по мне!» - и будет ис­кать, мучиться, страдать: куда уйти, что делать, чем за­полнить жизнь?!

Вот что, оказывается, привлекает Пушкина в Оне­гине: его неудовлетворенность той жизнью, которая удов­летворяет многих и многих людей света. Мы хорошо зна­ем этих людей по книгам. Скалозуб, Фамусов, всякие графини-внучки и княжны-дочки, Загорецкий, Репетилов, Наталья Дмитриевна... Берг и Борис Друбецкой, Иппо­лит Курагин и Анна Павловна Шерер... Все эти люди вполне довольны своим уделом, своей жизнью в свете, все они считают себя счастливыми.

Онегин не таков. Ведь не случайно Пушкин сразу, в самом начале романа, назвал его своим приятелем, не случайно свел в ресторане с Кавериным, а потом срав­нил с Чаадаевым - умнейшим человеком пушкинской поры! Правда, с Чаадаевым Онегина сближает только уменье модно и красиво одеваться - но все равно: не стал бы Пушкин зря, просто так, вводить в роман имена сво­их друзей! Что же это значит?

Пушкин задал очень важный вопрос: «Но был ли счастлив мой Евгений?» Отвечает он твердо:

Нет: рано чувства в нем остыли;

Ему наскучил света шум;

Красавицы недолго были

Предмет его привычных дум;

Измены утомить успели;

Друзья и дружба надоели...

(Разрядка моя. - Н. Д.)

«Друзья и дружба надоели» - кто пишет эти слова? Неужели Пушкин? Тот Пушкин, который мальчиком еще сказал:

...Где б ни был я; в огне ли смертной битвы,

При мирных ли брегах родимого ручья, .

Святому братству верен я...?

Тот Пушкин, который Пущину писал: «Мой первый друг, мой друг бесценный», а Кюхельбекеру: «Мой брат род­ной по музе, по судьбам»? Тот Пушкин, чьи слова:

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он как душа неразделим и вечен... -

мы до сих пор повторяем с волнением и после нас будут повторять так же?