Казалось, на меня положили тяжелую каменную плиту. Придавили, будто прессом. На мгновение мелькнула мысль, что похоронили заживо. Я панически глотнула воздух, словно тонула, захлебывалась, наконец, открыла глаза. Резануло холодным светом. Я тут же зажмурилась, чувствуя проступающие слезы. Вновь открыла глаза, смаргивая влагу. Знакомый белый потолок, знакомый запах стерильности. Медблок. До ушей долетали приглушенные голоса. Тимон — я сразу узнала. Я жива. В единый миг стало так радостно, до безотчетного сиюминутного восторга. Никогда не думала, что обрадуюсь присутствию медика. Я глубоко дышала, но малейшее колебание грудной клетки отдавалось тупой болью. Боль и неподъемная тяжесть. Будто меня избили до синяков. Все тело, от макушки до кончиков пальцев. Каждый клочок кожи, каждый сосуд. Казалось, что если я посмотрю на себя, увижу пугающую синеву и кровоподтеки. Болело даже лицо. Веки, губы.
В воздухе пульсацией пронесся высокий отрывистый писк. Торопливые шаги. Надо мной склонилось широкое лицо Тимона. Сосредоточенное, хмурое. Черные брови сведены к переносице. Он поочередно торопливо коснулся толстым пальцем моих висков, видимо, что-то нажимая на приклеенных датчиках, посмотрел куда-то в сторону, вероятно, на приборы. Снова раздался писк. Уже другой. Так обычно пищат кнопки приборных панелей. Медик сосредоточенно что-то проматывал, я видела лишь размеренное покачивание его локтя, затянутого в белое.
Тимон вновь навис надо мной:
— Как ты себя чувствуешь, Лелия? — в голосе ощущалось неподдельное беспокойство.
Я хотела ответить, но губы слиплись. Казалось, они были разбиты в кровь и покрылись толстой засохшей коркой. Я с трудом провела по ним кончиком языка, но почувствовала лишь нежную неповрежденную кожу. Язык тоже болел.
Я с усилием сглотнула:
— Что со мной?
Тимон удовлетворенно кивнул сам себе, даже повеселел:
— Надо же, и речь сохранилась. — Мне показалось, он испытал непередаваемое облегчение. Потом будто вспомнил о том, что я задала вопрос: — Отравление.
Я какое-то время молчала, пытаясь осознать, но как только смысл слов достиг понимания, даже приподняла голову, не обращая внимания на ломоту в шее и боль в затылке:
— Мой ребенок! Мой ребенок…
Тимон мягко нажал пальцами мне на лоб, вынуждая опустить голову:
— С ребенком все в порядке, — он обнадеживающе кивал. — Не волнуйся. И не дергайся. Все хорошо. Ребенок не пострадал. Твоя сиурка очень вовремя подняла шум. Сказала, что услышала твой крик. Надо же, — медик даже усмехнулся, — они впрямь бывают полезны.
— Это правда? Вы не обманываете меня?
— Лежи и не волнуйся. Тебе очень повезло. Все гораздо лучше, чем могло быть.
Тимон поднялся, протянул руку. Только сейчас я заметила уже знакомую стойку с колбами, тонкую трубку, тянущуюся к моему левому запястью. Он что-то подкрутил, и мне стало спокойнее. Уходила мелкая тревожная дрожь, ослабевала ломота. Я с трудом повернула голову, пытаясь отыскать глазами Миру, но увидела лишь пустые кушетки. Я была здесь одна. Мне стало не по себе.
— Господин Тимон.
— Лежи спокойно.
— Господин Тимон, где Мира?
Он молчал. Я слышала лишь возню где-то позади.
— Скажите, прошу, как она?
Тимон снова молчал, наконец, подошел ко мне, заглянул в глаза:
— Она не выжила. У нее не было шансов.
Я молчала, будто не понимала смысла этих слов. Этого не может быть!
— Это не правда, — я едва заметно покачала головой, как смогла. — Скажите, что это не правда.
Он шумно вздохнул:
— Мне жаль, Лелия, но девочка умерла.
Хотелось заткнуть уши, трясти головой, отогнать эти кошмарные страшные слова. Умерла… Этого не может быть! Просто не может! Она едва-едва выучилась читать. Она стала улыбаться! Она…
— Зачем вы лжете?
Я понимала, что медик говорит чистую правду, но хотела отгородиться от нее, как ребенок. Так делают дети и животные — прячут голову и считают, что их теперь не видно. Мне тоже хотелось спрятать голову. Но внутри я принимала эту ужасную правду, и от этого становилось страшно. Потому что это была моя вина. Это я усадила Миру за стол. Это я! Все я!
— Что было отравлено?
— Алисентовый сок.
Я сглотнула, закрыла глаза:
— Она выпила почти весь кувшин.
Тимон кивнул:
— Бондисан не оставляет шансов.
Бондисан… Я вспомнила кровавый венчик, желтую пыльцу на своих пальцах.
Бондисан. Ведь это казалось таким очевидным… Полита. Это она. Я даже не сомневалась. Подлая тварь затаилась, чтобы напасть. Гаар говорила, что она караулила в коридоре. Видимо высматривала, что мне носят к столу. От того, что у нее ничего не вышло, я испытала какое-то пугающее удовлетворение. Но в жертву ему была принесена жизнь маленькой девочки. И это казалось невозможным, неправильным. Это Полита должна была умереть!
Я посмотрела на Тимона:
— А… Я? Я тоже пила. Всего один стакан, но я пила.
Медик какое-то время молчал, будто раздумывал. Что-то тревожное мелькнуло в его взгляде:
— Тебе… повезло, Лелия… Тебе очень повезло. Лежи спокойно, иначе навредишь ребенку.
