Отец нас бросил, когда я еще сопли на горшке жевал, — смылся в Москву из-за женщины-разведенки, с которой повадился в Крыму хавать цыпленка табака, цедить кофе по-восточному на набережной и делать, так сказать, шпили-вили в арендованной на полдня моторной лодке. Он даже прихватил с собой нашу семейную заначку, надежно спрятанную под грудой постельного белья.
Зато мама — бывший партаппаратчик, принципиальный коммунист, начальник отдела загранпоездок, прежде чем ее разрезал пополам стальной трос, при помощи которого (и посредством тягача) по распоряжению нового мэра-демократа пытались завалить памятник Ленину у здания администрации города, — сделала из меня изнеженного соню-эгоиста, обожающего в зеркале свой симпатичный фейс, также более-менее сносно обучила английскому и испанскому, но главное — отмазала от армии, вывалив на стол районному военкому все, что накопила за годы «принципиальной» работы.
А потом я взял билет до Москвы, сел в «боковой» плацкарт напротив икающей челночницы с заячьей губой и спустя пару сотен километров уже входил в громадное здание «Соверо» («Sovero», бывшая Внешторгреклама), Малая Пироговская, дом 14, строение 1, — в прошлом самого крутого рекламного монстра на всем советском «материке».
Отца я нашел в четвертом корпусе, в занюханном подвале с подтекающими стенами, где он, тесно соседствуя с троицей совершенно бухих гамадрилов, делал легкими, этакими эксклюзивно-манерными движениями набросок макета нового алкогольного напитка в пластиковой банке. Пикантный слоган беззастенчиво искушал:
На облезлых столах дружно толпились опустошенные «образцы» того же «настоящего кайфа».
— Не, а что? Вполне концептуально! — кивал грушеобразным подбородком один из сотрудников этой странной шарашки, оценивая то ли лозунг, то ли рисунок в целом.
— Вы все — пьяные укурки! — визжал Xm/50/2 с высохшей трясущейся рукой. — Заказчик никогда не согласится с этой паршивой халтурой!
— Спорим на сто баксов, что согласится? — кинул в оппонента комок бумаги гамадрил с грушеобразным подбородком. — И вообще, сколько платят, на то и сочиняем! Десять лимонов американских пусть отслюнявливают, я им такое отмазерфачу — Канны содрогнутся!
Заметив меня, отец пугливо цыкнул глазами по сторонам (впрочем, гамадрилы лишь безразлично повели носами), схватил меня за шиворот и утащил в еще более мрачный подвал.
Здесь моему взору предстали трубы водоснабжения, промятый топчанчик, пропахший плесенью и мочой, и пустой цветочный горшок с утрамбованными окурками. В облаке синеватого технического освещения обстановка показалось мне этакой художественной прелюдией к головокружительной тарантиновской интриге. Я скромно присел на шаткий табурет и приготовился услышать страшную тайну — например, о холсте с нарисованным очагом, за которым прячется дверь, ведущая к несметным богатствам…
У него были неизлечимо гнилые зубы, трехдневная щетина, а из рыхлых ноздрей мерзко торчали пучки волос. Густые нечесаные брови нависали над заплывшими глазами, старательно избегавшими встречного взгляда. Он был безнадежно стар и немощен, он был испит почти до дна, как та банка с «кайфом» у него на столе, — я это вдруг понял со всей очевидностью. Вот это нахер-бахер: ехал к отцу — по слухам, модному рекламисту с квартирой в центре Москвы и двумя любовницами-фотомоделями, набивающему брюхо исключительно черной икрой; приперся, блин, в надежде на работу, жилье и, конечно, безбедное прожитье, — а застал…
Рафаэль:
— Папа!
Отец:
— Какой я тебе папа? Называй меня просто Миша.
— Миша, почему ты не приехал на похороны матери?
— Я болел… очень сильно болел…
С этими словами он извлек откуда-то из-под трубы запечатанную бутыль явно паленого коньяка и сделал пугающе внушительный глоток. После этого он протянул пузырь мне, но я брезгливо отвернулся.
Разговор был долгим, тихим, вязким; млели в полумраке дрожащие огоньки сигарет. Один за другим отец Миша срывал с меня покровы моих надежд, которыми я еще с утра был укутан с головы до ног, — словно женщину раздевал — и в конце концов оставил меня морально абсолютно голым. Я поежился от холода…
