Опупея — другого слова не подберешь — с будкой звукозаписи развивается интересно и шустро. И пора подумать, что ж с этого можно иметь.
Ну, во-первых, мои коллеги по звукозаписи — усатый со взявшимся неизвестно откуда приятелем — устроили ежеутреннюю блокаду дома отдыха. Быстро вычислили, где мой усталый друг отдыхает — вот ведь!.. Сначала я не поверил, а потом пришлось. Выхожу из лифта в вестибюль, прохладный и полутемный. На мне кепочка с огромным козырьком и темные очки — сразу не узнать. Тем более что не столько меня сторожат, сколько журналиста. И еще как сторожат — вдвоем, у второго лицо вообще бандитское. Я затаиваюсь в кресле за колонной. Интересно ведь.
А вот и журналист. Следует беседа: его пытаются взять за локоток и что-то втолковать. А головорез- напарник тем временем дружески беседует с прохлаждающимся у нас по утрам местным милиционером (хороший ход с их стороны!). Разговоры н уговоры тянутся довольно долго. Журналист выглядит довольно жалко. Он наконец освобождается и вырывается на улицу.
Тогда на сцену выступаю я. Тут бы не ошибиться.
— Писать будет, — говорю я сразу же после приветствий. — Пустяк, конечно, но…
— Что вы за люди! — вздыхает усатый. — Вам пустяк, а нас закрывать-открывать станут, а сезон будет идти… Что вам заметочка — десять рублей, да? Море рядом, фрукты. А вы не можете, чтобы не навредить! Сейчас то, се ему предлагал, посидеть, поговорить по-человечески. Он у тебя главный, да? Не хочет слушать, ты понимаешь? Ну что за люди? Фото сделал — а?
— Самому интересно, — делаю свой ход. — Но у каждого своя работа. У него своя, у меня своя. Ему виднее.
— Слушай, а ты сам кто? — пробуждается интерес у усатого. — Я думал, вы вместе?..
Даже скучно. Как по нотам.
— Я не журналист, — говорю. — Ну, ладно, пойду. Может, сегодня зайду на рынок…
Главное — не форсировать. Пусть он пока поймет лишь, что я и журналист необязательно во всем согласны.
Делаю шаг из прохладной темноты вестибюля в раскаленный, дрожащий золотой воздух. Оставляю усатого с его уголовным другом дозревать.
Дорога к морю. Босиком, ветерок треплет рубашку. Голоса, смех. Серый песок, шоколад тел всех оттенков. Аленки что-то не видно.
Проходя по пляжу, натыкаюсь на журналиста. Втыкаю гвоздь в рану:
— А этот тип действительно и сюда добрался? Он случайно номер вашей комнаты еще не узнал?
Ему эта мысль не очень нравится. Но не будем думать, что он испугался, — видимо, и не такое случалось. Надо давить на другие кнопки.
— Мафия, — говорит. — Звали на речку, посидеть, шашлычок покушать. Ну, это я уже встречал, и не раз. Знать бы, какие доходы у них под угрозой?
— Ну, на речку-то не надо, — замечаю я, и мы оба понимающе смеемся. — Мало ли… А что, может, поездим, покопаем, что и кто за всем этим стоит? Могу помочь…
Журналист переворачивается на другой бок, потом машет рукой. Все идет как надо.
— Этого добра у меня на работе — вагонами… Только и езжу и копаю.
— Да, отпуск у нас у всех один, — киваю я. — Один… Кстати, я сегодня в ту сторону, где рынок, собирался. Может быть, поговорю?
К этому моменту я уже знаю, чего хочу.
Еще несколько осторожных ходов — и право на посредничество получено. Как говорил не то Наполеон, не то кто-то еще, вино налито, осталось его выпить.
Иду дальше по пляжу. Натыкаюсь на Юрчика среди трех девчонок, одна из них — она, Аленка. Надоело ей, видно, сидеть на пляже с этими кикиморами, но бежать некуда и неудобно, о чем она мне и сказала вчера вечером за шампанским в баре. Юрчик зазывает. Трое загадочно смотрят черными стеклами очков, притом Аленка кивает. Нет, пусть Юр- чик делает свое дело сам. Я уже знаю: чем чаще он открывает рот, тем быстрее мяч катится в мою сторону. Воспоминание Аленки о шампанском плюс его рассуждения — вот и славно. Пусть наслаждается. Вот секретарши эти — тем одно удовольствие.
Я машу рукой на ходу и двигаюсь дальше по вязкому горячему песку. Еще не время.
Вечером снова шампанское и персики. Моя музыка сотрясает бар. Занятно: она мне мешает, напоминая о Москве, семье и работе. Если бы серенаду Глена Миллера. А так я чуть-чуть не в себе, посему продолжаю загадочно молчать.
Аленка развлекается. Я ее совершенно не сковываю.
Прогуливаемся вечером по аллее.
— Сдержанный, суровый тридцатилетний мужчина в прекрасной спортивной форме — м-м, вкусно! — кошачьим голосом говорит она, держа меня под руку и вытанцовывая на бетонных плитах. Повисает на руке и скачет на одной ноге. Абсолютное доверие, как у котенка, которого еще никто не пинал ногой. — И ведь вас тут никто не знает, никто-никто. Человек-загадка. А этот ваш Юрий… вот он знает… и упоминает ваше имя с почетом и уважением. А сам он кто?
— Специалист по валюте, — говорю я, стараясь не заржать.
— Ой, какой-нибудь там Внешторгбанк, знаю… Нет, непохож. Он так старательно изображает идиота, что, конечно, никто не поверит. Тоже загадочный человек.
Тут я просто фыркаю, как лошак, и тащу ее купаться.
Ноги вязнут в теплом песке. Далекая сигарета краснеет точкой в ночи. Шум прибоя — шум шагов…
