Голос выводит Илью из оцепенения. В первое мгновение он чувствует отвращение, ему даже стыдно перед собой за то, что заслушался, но эти эмоции быстро проходят. Они ненастоящие. Настоящее спрятано в пришедших по сети словах.
– Откуда ты знаешь? – спрашивает Илья и удивляется, как хрипло звучит голос.
– Ему было плохо, – задумчиво тянет Олово. – Он убива-ал вра-агов, но ему было плохо. А-а еще он убил свою душу. – Пальцы слуги скребут по черным татуировкам. – Я-а зна-аю, ка-ак душа умира-ает.
– Мы слушали не оду, а реквием, – шепчет Чайка.
Он отключает коммуникатор, но продолжает сидеть. И Олово не встает. Позабыл о кухне, молчит, низко опустив голову. Чайка долго смотрит на него, дожидается, когда Олово поднимет взгляд, и говорит:
– Я больше не хочу смерти Сорок Два. Он… – Чайка криво усмехается. – Он сделал с собой нечто более плохое.
И качает головой. Точь-в-точь как сидящий напротив убийца.
Одежда валяется на мраморном полу, а они лежат на ней. Обессиленные и ошарашенные. Понимающие, что никогда не станут такими, как прежде.
Счастливые.
– Духи Лоа любят тебя, – тихо произносит Папа, не мигая глядя на сводчатый потолок собора. – Боятся, но любят.
– Я им чужая.
– Но они ничего не могут с собой поделать.
– Как ты.
– Да, как я…
Первородная любовь не знает имен, она просто берет свое.
Патриция тоже смотрит вверх, но видит не камни, а небо. Ночное московское небо, в котором сияет в восемь раз больше звезд. В котором на привычные созвездия накладываются другие, неизвестные, безымянные. Пэт смотрит в небо и знает, что руны сложили на ее руках ту самую, самую-самую-самую главную последовательность. Пэт видит устремленное за пределы неба Копье. Пэт знает, что сгорела на костре своей души и возродилась.
– Я не хотел возвращаться, – тихо говорит Джезе. – Хотел остаться в тебе навсегда.
– У нас есть Вечность, – эхом отзывается Пэт.
– Могла бы быть.
Он понял не все, но много. А точнее – самое главное. Он понял, что они больше не увидятся. Потому что пришла та самая, первородная любовь без имен и слов. Ведь имена и слова образуют путь, а дороги у них разные.
Дороги, выходящие за пределы их жизней. Дороги, с которых они не свернут. Но которые невозможно пройти без любви.
– А если мы все оставим? Пусть будем только мы.
– Мы потеряем больше, чем приобретем.
– Ты уверена?
– Я знаю.
Но ему нужно больше, чем уверенность ее голоса.
– Никто не знает, пока не попробует.
– Любовь есть страдание, Джезе, – шепчет Патриция. – Мы расплатились ею за то, чтобы пойти дальше. Но она всегда будет с нами.
И на ее глазах блестят слезы.
– Как сон?
– Как чудо.
– Второй раз в жизни я жалею, что не умею плакать.
Пэт поднимается, внимательно смотрит Джезе в глаза и легко, кончиками пальцев, касается его щеки. А потом, мягко проведя по губам, подбородку и шее, останавливает руку на груди Джезе.
– Мое сердце останется здесь навсегда.
– А мое – здесь. – Он касается ее груди.
Это и называется чудом.
– Ты ни в чем не виноват, – шепчет Ева. – Меня нужно винить, только меня.
Ее тонкие, но сильные пальчики сплелись с пальцами Сорок Два. Обжигает тело, обжигает дыхание… и слезы, что капают на его грудь – тоже обжигают. И слова…
– Роза была сильной… и я… я тоже сильная. – Пума поднимает голову и целует Сорок Два в щеку. – Я люблю тебя. – Я всегда буду рядом.
– Теперь я знаю, что такое счастье… – Полумрак спальни и расслабленная поза съедают ложь. Нужен только правильный голос, искренний голос, любящий голос, и Сорок Два справляется: – Ты, ты мне веришь?
– Я буду верить тебе всегда, – обещает Ева.
