С этого, собственно, все и началось. Офицеру Ушенко показалось, что Араб потратил на вечерний моцион весь положенный литр. Он вошел в камеру и набросился на бедолагу с такой яростью, словно… Словно все это имело хоть какой-то смысл. Теперь разглагольствует, наслаждаясь мучениями Араба, и косо поглядывая на вытянувшегося у стены Чайку.
– Почему молчишь?
Знаем мы эти фокусы. Откроешь рот – получишь по зубам. Говорить можно, только получив разрешение. Илья принялся «есть начальство глазами».
Тем временем Араб потерял сознание и мешком рухнул на пол. Лучший в его положении ход.
– Две недели в лазарете, – задумчиво протянул Ушенко. Сделал шаг, оказавшись в нескольких сантиметрах от Чайки, и очень тихо прошипел: – Я тебя хотел изувечить, маленькая гнида, да Флобер не разрешил.
Глаза продолжают тупо изучать надзирателя, на лице не дрогнул ни один мускул, услышал Илья Ушенко или нет – непонятно.
– Стоять «смирно» еще десять минут, тварь, – приказал офицер Ушенко и вышел из камеры.
Африка, мать ее, тут приказы не обсуждаются.
– Как Араб?
– Две недели, – коротко ответил Чайка.
– Врачи сказали?
– Ушенко.
Надзиратель в таких вещах не ошибался.
– Сука, – едва слышно просипел Пьеро.
– Говнюк, – поддержал сокамерника Апельсин.
Илья промолчал – какой смысл надрываться? Да – сука, да – говнюк, но разве это изменишь? Для обсуждения есть гораздо более серьезная тема, но они… они ее не видят.
– Говорят, Тэтчер какой-то новый удар придумал, вот Ушенко и бесится.
– Нет, все дело в том, что он пить бросил…
«Они не чувствуют, они ни черта не чувствуют. – Чайка торопливо жевал кашу. Занятые челюсти – отличный повод не вступать в разговор. – Они не понимают, что Ушенко срывается не просто так, что усиливающаяся агрессия должна быть чем-то обоснована, и это что-то…»
– Говорят, завязавшие алкоголики подвержены сердечным болезням.
– Ага, надейся, Ушенко нас всех переживет.
«А вот это точно!»
Апельсин и Пьеро попали в Африку за весомые дела: один набедокурил с банком, другой целый год качал деньги с электронных счетов страховой компании, но оба они были, если можно так выразиться, ломщиками простыми. Нахватались премудрости, почувствовали себя неуязвимыми, ломанули по мелочи, остались безнаказанными, понравилось, рискнули на крупное дело. Рискнули и проиграли. Они даже городов своих родных ни разу не покидали, не глотнули, в отличие от Чайки, жизни ломщицкой по самое не могу, не стряхивали с хвоста полицейских, не прятались в вонючих трюмах, не висели «блохами» под брюхом «суперсобаки», не видели, как друзья умирают и… и сами не убивали. Вот и не чуяли они то, что для Ильи носилось в воздухе.
Опасности не чуяли.
– Хватит жрать! Строиться, педики! Шевелите задницами!!
– Увидимся за обедом, – бросил Пьеро.
– Конечно, – кивнул Чайка.
«Возможно…»
Рабочий кабинет, который когда-то казался маленьким кусочком рая, дарованным узнику Африки самой Судьбой, теперь виделся серым и тусклым. Камерой виделся. Камерой смертника. Работа есть, но за нее никто не спрашивает, дали какую-то ерунду и даже срок не установили. Хочешь – пиши программу, хочешь – в потолок плюй. Внешние каналы отрубили, сказали – временно, мол, проверка из Цюриха идет. Знаю я ваши проверки. Не маленький.
Опасность!
«Хотел изувечить меня, но Флобер не разрешил…»
По-прежнему защищает? Не позволяет Ушенко сполна насладиться властью над умным ломщиком? Что хотел сказать надзиратель? Почему сказал? В чем смысл? Бессильная злоба или нечто другое? Какого хрена тебе нужно, господин офицер Ушенко?
«Хотел изувечить, но не разрешили».
Араб отправился в лазарет. Перестал выходить на работу. Лазарет в другом корпусе.
Чайка закурил сигарету – обычную, «травку» давно перестали приносить, – и улыбнулся, увидев, как дрожат пальцы.
Лазарет в другом корпусе. Араб перестал выходить на работу. Ушенко хотел избить меня, но Флобер не позволил. Флоберу нужно, чтобы я оставался на рабочем месте.
Потому что Флобер собирается прикрыть лавочку.
Вот и правильный ответ, мать твою, вот и гребаная разгадка.
Сказка о спецподразделении в Цюрихе оказалась сказкой. А может, и не сказкой – это ничего не меняет. Вряд ли те машинисты, которым дали второй шанс, писали -вирус. Им повезло больше, их способности определяли с помощью других задач. А я влип.
Флобер выполнил заказ Сорок Два? Может быть. Флобер выполнил заказ Цюриха? Может быть. В любом случае никто не должен знать, откуда взялся -вирус. Концы нужно обрубить, и он, Чайка – первый конец списка.
Потому и должен выходить на работу.
«Похоже, не сегодня-завтра меня отправят на каменоломни…»
А там – Пилсуцки. Просто и со вкусом.
Потом разберутся с другими машинистами, которые знают меньше, но все равно что-то знают или догадываются. Их будут убивать по одному. А если ребята сообразят, что к чему, и поднимут бунт, то тем облегчат Флоберу задачу – он тупо перестреляет всех прямо в корпусе.
Илья посмотрел на сигарету.
Пальцы дрожат, но страха нет. Странно – страха нет. Организм дрожит, а душа спокойна.
