– Вчера вечером было собрание, – объясняет Фостер, – оно затянулось допоздна. Лев уже должен был встать, и если не встал, значит, отдых ему необходим. Думаю, он выйдет минут через сорок.
Интересно, каково это – иметь рядом таких людей? Заботящихся о тебе, берегущих твой сон и здоровье.
Устремив взгляд на лестницу, прислушиваюсь, не слышно ли на втором этаже шагов или голоса Льва. Ничего. Зато в соседней комнате тихо напевает Эмми. Повернувшись в ту сторону, медлю.
– Ты должна поговорить с ней, – замечает Фостер.
Мне трудно представить наш разговор.
– Я не знаю, что сказать.
– Постарайся не затрагивать политику. – В его тоне мешаются сочувствие и веселье. – Ее любимый цвет – зеленый. Атара у нее – лошадка, имей в виду.
Я удивленно поднимаю брови, и Фостер смеется.
– Кто-то однажды сказал, что Атара здоровенная как лошадь. Эмми это услышала и… дети есть дети. Она боится бабахов – не знаю, нужно ли тебе это знать, но «бабахи» – это гроза.
Сглотнув, киваю.
– Оставлю вас ненадолго наедине. – Фостер выходит на улицу.
Я провожаю его взглядом и следую на песню Эмми в гостиную. Малышка сидит на полу, рисуя на маленькой магнитно-маркерной доске. Увидев меня, она отрывается от рисунка и смотрит расширившимися любопытными глазами на… мой шрам.
Всегда на мой шрам.
– Привет, Эмми.
– Ты – Ло.
Сердце трепещет при звуке моего имени из ее уст. Не помню, когда в последний раз мое имя произносил ребенок. Да и бывало ли такое? Эмми выжидающе глядит на меня, словно я побеспокоила ее и лучше бы у меня на то имелась достойная причина.
– Что ты рисуешь? – спрашиваю я.
– Круги, – отвечает она, и слово почему-то кажется больше, чем ее рот.
Приблизившись, сажусь рядом на корточки. «Круги» – это, конечно, сильно сказано, но попытки сами по себе ценны. Эмми сует мне в руку маркер и просит нарисовать ей побольше кругов. Я послушно выполняю ее просьбу.
– Еще нужны волосы, – вдруг заявляет она.
– Кругам?
Эмми кивает и рисует неровные линии в кругах, хотя подозреваю, что целилась нарисовать их сверху. Ее ладошки крохотные, все пять пальчиков сжимают корпус маркера, но линии все равно выходят корявыми. В этом есть что-то такое умилительное… Не знаю почему.
Она смотрит на меня и указывает на щеку.
– Что это? – спрашивает быстро, жадно, заинтересованно.
– Шрам, – отвечаю я, и Эмми хмурится. Потому ли, что поняла меня, или потому, что хотела услышать другой ответ, я не знаю. Я неуклюже ищу новое объяснение: – Это как… У тебя когда-нибудь были ранки?
Малышка победно тычет в здоровую коленку с идеально чистой кожей.
– Мне наклеивали зеленый пластырь.
Ее любимый цвет.
– Ну вот, я тоже поранилась. Просто иногда рана… остается.
Глаза Эмми округляются.
– Она болит?
Фостер стоит на крыльце. Я прислушиваюсь. Наверху по-прежнему тишина. Поворачиваюсь к Эмми.
– Можно сесть с тобой?
Она кивает.
– Нарисуй еще круги, Ло!
Рисую ей круги маркерами разных цветов. Ее взгляд следит за моей рукой, потом она снова пытается нарисовать круг сама. Не получается.
– Ты помнишь, что я сестра Би?
Эмми на минуту задумывается, затем качает головой.
– Ты ведь знаешь Би?
Она кивает. Высунув от усердия язычок, разрисовывает нарисованные мной круги. Я достаю из кармана мобильный и, пролистав фотографии в галерее, нахожу снимок, сохраненный со страницы Фейсбука Артура. Наклоняю экран к Эмми, и она вдруг вырывает телефон из моих рук.
– Дже-ми, – тычет она пальчиком в Джереми.
Я чертовски потрясена тем, что она узнала его. Прочистив горло, говорю:
– Да, это Джереми. Где Джереми?
– Ушел, – беспечно отвечает Эмми.
– Да… – Естественно, я не собираюсь уточнять у ребенка, куда именно он ушел, поскольку последнее, что мне надо, – влезать в ее понимание смерти. С моим везением я, скорее всего, просто травмирую малышку. Показываю на девушку рядом с Джереми. – А это кто?
– Би. – Эмми прижимает к экрану пухленький пальчик.
Галерея пропадает. Я забираю у нее телефон и возвращаю на экран снимок. И Би снова здесь, рядом с Джереми. Живая и мертвый. Оба – призраки.
– Кто такая Би?
– Моя подруга.
– Просто подруга?
– Моя подруга, – повторяет Эмми.
Я сверлю взглядом фотографию. Ненавижу Би за это. Ненавижу за то, что ее дочь не понимает, кто ее мама, если она вообще понимает значение слова «мама», и за то, что последние шесть лет своей жизни верила: мою сестру удерживают люди, извлекающие выгоду из ее боли. Ненавижу за то, что она, став автором всех наших рассказов, превратила нас в персонажей, наилучшим образом служащих ее целям. Я чувствую себя ложью, рассказанной моей сестрой.
И не хочу, чтобы Эмми тоже стала ложью.
Я убираю телефон в карман.
– Тебе можно доверить секрет, Эмми?
Она раскрашивает каляками-маляками один из кругов.
– Можно.
– Но только чтобы он остался между мной и тобой.
Эмми замирает.
– Хорошо.
– Ты точно никому не расскажешь? Это большой секрет.
Я бросаю взгляд в окно. В щелке между шторами виден Фостер. Похоже, он пока не собирается идти к нам. Когда я возвращаю взгляд к Эмми, вижу, что завладела ее вниманием полностью. Видимо, четырехлетки прекрасно разбираются в секретах.
– Би – твоя мама.
