Все свободное время я изучаю ритуальную магию и работы мистиков эпохи Возрождения. В голове пудинг. Торквилль постоянно делает какие-то астрологические вычисления и их результаты отсылает в Лондон. Оттуда приходит ответная корреспонденция, и тогда он надолго запирается в своей комнате, которую я выделил ему для проживания. От К. Т. привезли обитый медью сундук, заглядывать в который пока не разрешается.
Эти строки я пишу на набережной Клайда, ожидая, пока Торквилль насладится видом окружающей нас природы. Он стал в последние дни очень сентиментальным и задумчивым, даже — поэтичным. Носит с собой томик Гете и сыплет цитатами. Думаю, скоро грядут весьма важные события, упомянутые К. Т. на сегодняшней аудиенции у Великого Фонарщика Лун.
Кто этот Фонарщик Лун, и какое отношение он имеет к нашему делу — я не ведаю. Вопросы же задавать тут не принято — каждому доступен свой уровень посвящения. Возможно, он прибыл откуда-то с Востока, например — с Тибета. Его лицо скрыто за маской льва, на руках зеленые шелковые перчатки, одежда напоминает одеяние тибетских лам. Он, кажется, висит в воздухе среди оранжевых бумажных фонариков в дальнем пределе Зала Церемоний над возвышением из зеленого гранита, молчит и слушает. Слушает или спит сном Сфинкса, погрузясь в медитативный транс, паря в восходящих потоках космического сознания, направляя энергию сквозь тверди и сефироты в наши астральные тела. Фонарщик питает нас кровью Вселенной, его молчание — пульсирующее электричество. Мы перед ним пигмеи или, как бы это выразиться точнее, — не совсем человеки… Ущербные младенцы, лишенные материнского тепла, жалкие безумцы, восхваляющие свое безумие, курильщики опиума, убившие в себе жизнь и инстинкт самосохранения…
Покидая угольное подземелье, я плакал, скорбя о судьбе заблудшего человечества…