Я подошла к ней и рухнула на колени. Меня окатило стыдом — не только из-за писем, но из-за всего вообще. Что я здесь делаю? До чего чокнутой надо быть, чтобы отправиться в прошлое? Я заслуживаю любого наказания, каким бы оно ни было, подумала я.
— Простите меня, — сказала я, протянув к ней руки, и уткнулась лицом в подзор кровати. — Простите меня. О, молю вас, простите меня. Правда, мисс Остен, до того чудна и невероятна, что, боюсь, я не в силах ее сообщить.
— Значит, вам придется собрать всю свою волю в кулак.
Я всхлипнула, достала носовой платок и утерла глаза. А затем велела себе успокоиться.
— Вы подумаете, что я лгу или сошла с ума.
— Позвольте мне самой составить мнение.
Я отважилась посмотреть на нее. Ее лицо больше не было стылым от злости, оно показалось мне суровым, исполненным подозрений — но также и любопытства. Она думает, что моему поступку существует объяснение, и хочет услышать его, а еще, несмотря на порочащие обстоятельства, не потеряла веру в меня — все это наполнило меня безрассудной отвагой, подобной той, какую чувствуют люди, которые идут в бой, зная, что враг превосходит их и численностью, и вооружением, и готовы погибнуть в этой схватке.
— Я родом издалека, — неторопливо начала я. — Из другого мира. И, так уж вышло, мне известно будущее. Все последующие века вас будут считать одной из величайших писательниц в мире.
Джейн сидела, обхватив колени, и внимательно смотрела на меня.
— Не только среди писательниц, или среди английских писателей, или среди писателей девятнадцатого века, или еще кого-то. Вы обретете бессмертие. Вот почему мы здесь. Ради… ради изучения вас.
После моей тирады надолго повисла тишина — стоило ли говорить, что я только что нарушила основополагающее правило нашей миссии. Джейн не сводила с меня широко распахнутых глаз, но понять, что она думает, было невозможно.
Решив, что терять мне больше нечего, я продолжила:
— Но у славы есть свои недостатки. В будущем люди захотят узнать о вас всё. Всё! Они будут спорить, отчего испортились ваши отношения с матерью — не потому ли, что в возрасте всего нескольких месяцев от роду вас отдали кормилице. Будут гадать, каким недугом страдал ваш старший брат Джордж — тот, которого отдали в приют и о котором никто никогда не говорит. — Она резко втянула воздух, но я не умолкла: — Будут задаваться вопросом, что заставило вас внезапно отклонить предложение руки и сердца, которое в 1802 году сделал вам Харрис Бигг-Уизер. Был ли у мистера Дарси прообраз и любили ли вы его? Действительно ли ваша тетушка Ли-Перро украла моток кружева из лавки в Бате? Почему вы решили не издавать роман об Уотсонах?
В комнате снова установилось безмолвие. У Джейн слегка отвисла челюсть.
— Мисс Рейвенсвуд… — начала было она, но осеклась.
— Вы правы, это не настоящее мое имя.
— С кем, в таком случае, я имею честь беседовать?
Удивительно, что после всех моих неподобающих признаний именно этот вопрос вызвал у меня смятение. Я помедлила с ответом — и тут раздался бодрый стук в дверь.
— Мисс Остен? Моя сестра здесь? У меня сюрприз для вас обеих.
Лиам. Я встала — сердце билось в груди как бешеное. Мы посмотрели друг на друга, и она помотала головой.
— На сегодня с меня достаточно сюрпризов. Оставьте меня. Скажите, чтобы никто сюда не заходил.
— Простите, — сказала я. — Вы сможете когда-нибудь простить?..
— Умоляю вас. Уходите.
Я пулей вылетела из комнаты и чуть не врезалась в Лиама и Генри. Я защелкнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, призвав на помощь весь свой актерский талант.
— Я безмерно рада видеть вас, мистер… Генри. — Я подала ему руку. Бросив взгляд за плечо, я сказала: — Джейн очень утомлена и не желает никого видеть.
Улыбка надежды на лице Генри угасла.
— Стало быть, она действительно очень больна? Мне сказали… Но я должен ее увидеть, Мэри, уж
— Уверена, что примет с радостью. Но позже.
Лиам перевел взгляд с меня на Генри и обратно, его голубые глаза смотрели настороженно. Он чуял, что что-то не так, — хотя, возможно, это были лишь мои домыслы; в то время я приписывала ему отменную интуицию, что было связано с нашим странным распорядком: сексом мы занимались при любой возможности, но разговаривали друг с другом — по крайней мере, будучи собой — довольно редко, поэтому любой обмен словом, взглядом или жестом приобретал головокружительную значимость. Я часто думала, что такая ситуация — идеальная среда для актера, и он, похоже, действительно наслаждался этой ролью. Но, только когда все это осталось в далеком прошлом, я поняла, как счастлива была в те дни.
— Позже, — повторила я, поскольку Генри так и не сдвинулся с места. — Позволим же ей отдохнуть. — Я взяла его под руку и потянула в сторону лестницы. — Вы только что прибыли из Оксфорда? Как прошла ваша поездка? Вы очень устали? Давайте прогуляемся втроем — воспользуемся тем, что в кои-то веки нет дождя. Ибо мне, просидевшей у постели все утро, не помешает взбодрить себя свежим воздухом.
