Смуглый человек впервые поднял на лейтенанта глаза. Словно удивившись его непонятливости.
— Сюда ездят. Где эмир жил.
— Какой эмир?
— Ваш. Который тут живет. И раньше жил.
— «Эмир» — это кличка?
— Почему кличка? Нет, не кличка. Настоящий эмир. Который тут жил.
— Где «тут»? В Петербурге?
— Ну да. У нас все ездят. А когда мне сказали ехать, я тоже поехал.
— Что ты мелешь? В Петербурге никогда не было никакого эмира! Тут раньше царь жил! А эмира не было. В школе вообще что ли не учился?
— В школе учился, да. Про царя слышал. Но царь — это другое. А еще у вас в городе эмир жил. Это давно было. Но он и до сих пор тут живет.
Лейтенант вздохнул и бросил ручку на стол перед собой. Ни единой строчки протокола заполнить ему так и не удалось. Старший офицер посмотрел на Стогова:
— И вот так они все. По-русски почти не говорят, и что ни спросишь, бубнят про какого-то эмира. С узбеками вообще последнее время непросто, но эти — просто ужас какой-то. Ни от одного внятных ответов не добиться.
Стогов посмотрел в лицо гастарбайтеру.
— Вы имеете в виду Сейида-Абдул-хана?
Смуглый человек обеими руками сделал жест, будто умывал лицо:
— Мир ему!
— А при чем здесь эмир? Он же давно умер?
Гастарбайтер снова опустил глаза и прежде, чем заговорить, долго молчал. Но потом все же ответил, — так тихо, что они едва расслышали.
— Может быть, умер, а может быть, и нет. Мне откуда знать? У нас сюда все ездят, и, когда мне сказали, что нужно ехать, я просто поехал.
Миграционный офицер задрал брови:
— Мне приятно, что вы понимаете, о чем речь. Может, и меня тоже введете в курс?
— Они имеют в виду бухарского эмира Сейида-Абдул-хана. Лет сто пятьдесят тому назад на территории, которая сегодня считается Узбекистаном, существовало государство, которое называлось Бухарское ханство. Его последним господином был бухарский эмир Абдул-хан. Неужели не слышали?
— Никогда в жизни!
— Хан был редкой скотиной. Развлечения ради, выходил иногда на балкон своего дворца и из винтовки отстреливал пару подданных. Сшил себе плащ из бород политических противников. С казненных преступников приказывал содрать кожу, набить ее соломой и выставлял такие чучела на перекрестках дорог. Как-то присмотрел себе для гарема двенадцатилетнюю девочку по имени Дарманджан. Во время первой брачной ночи та укусила его за палец, и утром хан приказал живьем сварить девочку в котле, а мясо потом скормить псам.
— Какая гадость!
— Полностью согласен. Эмир даже и выглядел как-то мерзко. Высоченный, за метр восемьдесят, толстый, лысый, с рыжей бородой (красил ее хной). Одна нога короче другой, отрублен кончик носа и далеко выдающиеся, как у волка, верхние клыки с обеих сторон рта. Жители ханства боялись его просто до одури. Боялись и никогда не осмеливались перечить. Когда генерал Гофман присоединял земли ханства к Российской империи, они с дедовскими пиками бросались на пулеметы, лишь бы не сдаваться в плен живыми. Вроде как существовало поверье, будто души тех, кто струсил в бою, той же ночью предстают пред грозными очами эмира, и он до рассвета пожирает их внутренности. Короче, они верили, что лучше уж умереть.
— Но ханство все равно присоединили, да?
— Иначе ваша служба вряд ли занималась бы сегодня тем, чем она занимается. Бухарскую крепость взяли штурмом, сокровищницу разграбили, а эмира взяли в плен прямо в спальне. Голого и в окружении двенадцати юных жен. Газеты империи потом писали, что алмазы и сапфиры в ханской сокровищнице лежали прямо на полу, грудами по пояс взрослому человеку. Когда их грузили, чтобы вывести в Петербург, то получилось чуть ли не сорок две подводы ювелирных изделий.
— Сорок две подводы? Но это же нереально!
Стогов вытащил из кармана сигареты, прикурил и задумчиво посмотрел на то, как тает в воздухе пущенное им колечко.
— Может, и нереально. Но газеты писали именно так. Сам Абдул-хан ничто из конфискованных ценностей вернуть даже и не пытался. Единственное, о чем он попросил генерала Гофмана, это оставить ему старинный перстень. И, узнав об этом, подданные эмира ежились от ужаса. Уж им-то было прекрасно известно: этот перстень стоит больше, чем все сапфиры и бриллианты мира.
— Почему?
— Читали в детстве сказку про старика Хоттабыча?
— Конечно.
— Помните, чем был запечатан кувшин, в котором томился Хоттабыч.
— Э-э-э…
— Он был запечатан перстнем Сулеймана ибн Дауда. Проще говоря, библейского царя Соломона, который построил в Иерусалиме знаменитый Храм.
— Чем же он знаменит?
— Не перебивайте, пожалуйста. Я все расскажу по порядку. До сих пор никто не знает, что находилось внутри этого Храма. Людям было запрещено туда входить. Но суть не в этом, а в том, что этот древний царь достиг такой мудрости, что мог повелевать даже джиннами и ифритами. Свой перстень с выгравированным на нем заклинанием он подарил царице Савской, та передала его своему сыну, тот своему, а поскольку род бухарских эмиров восходил напрямую как раз к царице Савской, то Абдул-хан мог считаться законным обладателем древней реликвии.
— Интересно было бы узнать, как этот перстень выглядел.
