На неказистом, но крепко сколоченном столе выложили нехитрую снедь: сушеную оленина, мелко порезанное сало, сухари, связку сушеных яблок. Вскоре подошли и Сергей с Иваном, причем парень нес с собой нанизанного на палку небольшого тайменя.
— Вот, острогой зацепил, — сказал он, показывая рыбу главным образом Илте. Та усмехнулась про себя — чувства и переживания парня по его лицу читались легче легкого. Очень похоже, что пренебрежительные слова Илты, и впрямь уязвили Ваню и он теперь всячески старался реабилитироваться. Что, в общем, заслуживало поощрения.
— Молодец, Ваня- мягко сказала Илта, — я уже боялась, что придется есть сухомятку. Может и приготовить сможешь?
— А то нет! — выпалил гуран, — такую уху сварю.
Вскоре на печке уже стоял почерневший от накипи котелок, в которой весело бурлила вода. Ваня, постелив на столе, чудом завалявшуюся тут «Правду» еще традцать седьмого года, умело разделывал на ней рыбу, остальные мужики рассаживались за столом. Свицкий достал небольшую бутылку с горилкой — Илта встрепенулась, но успокоилась заметив малый объем тары. По глотку на каждого не больше. Ваня, вынесший требуху подальше от избы, вернулся на кухню и стал помешивать уху, не забывая добавлять соль нашедшуюся в большой жестяной банке. Наконец он в очередной раз попробовал уху, привезенной с собой алюминиевой ложкой, удовлетворенно кивнул и снял котелок с огня, поставив его на стол.
— Дальше как пойдем? — спрашивал Свицкий, делая глоток из бутылки и передавая ее дальше по кругу. Поморщился, закусил салом.
— Известно как, — кивнул Мирских, принимая бутылку и делая смачный глоток, — завтра еще до полудня будем у Бамбуйки.
— Причалим? — спросил Сергей, глядя на Илту. Та помотала головой.
— Некогда, — она с хрустом разгрызла сухарь, — да и незачем. Не удивлюсь, если оттуда все давно разбежались — это же не Зея, прииски охранять некому, кругом бандиты.
— Так тогда тем более остановится надо, — хмыкнул Юрий, зачерпывая наваристую горячую уху и осторожно дуя, — вдруг где золотишко нашарим.
— Все, что там намыли, уже давно унесли, — покачала головой Илта, — чай не мы одни такие умные. А чтобы намыть чего, тут люди месяцами горбатятся. Тебе ли не знать. Вот будем назад возвращаться, там как хочешь, можешь и оставаться.
— А разве мы назад той же дорогой пойдем? — негромко спросил Матти и остальные невольно вздрогнули, заслышав голос обычно молчаливого финна.
— Посмотрим еще, — уклончиво произнесла Илта, — рановато говорить о возвращении.
По правде сказать, она о нем почти не думала. Пока и добраться до цели, уложившись в положенный срок казалось настоящей сверхзадачей. Илте оставалось надеяться только на свою счастливую звезду — она еще никогда ее не подводила.
— У Южно-Муйского хребта лодки оставляем, ты помнишь? — сказал Мирских, — дальше они не пройдут — вода быстрая, бурная, камней много. Да и если пройдем — дальше села пойдут.
— Помню, — кивнула Илта, — ну нам дальше и не нужно. По горам к Верхней Ангаре выйдем.
— Слава богу, больше по реке не пойдем, — усмехнулся Свицкий, — а то я после сегодняшнего случая уже боятся начал. Ладно, тут река спокойная, а если дальше шиверы такие же, как и в верховьях.
— Хуже, — усмехнулся Сергей.
— Ну вот, — продолжил Свицкий, — я как-то уверенней себя буду чувствовать на земле, чем на воде. А то хлопцу опять привидится…
— Хватит! — резко сказала Илта, заметив как вспыхнули щеки парня — перестань Василь. Ошибиться может каждый, а Ваня весь день за рулевого был.
— Не причудилось мне, — тихо, но упрямо сказал Иван, — я видел ее. Видел Синильгу.
— Насколько я помню это предание, — покачала головой Илта, — лучше бы тебе ошибиться. Она ведь только тебе явилась, никому другому?
— Да, — повесил голову Иван, от лица его отлила кровь, — я помню.
— Слушайте, что это за Синильга? — подал голос украинец, — хоть знать из-за чего сыр-бор.
Илта и Мирских переглянулись затем, как по команде, посмотрели на Ивана.
— Старая байка, — нехотя сказал гуран, — мне дед рассказывал. Когда-то давно у одного тунгуса родилась дочь. Тогда шел снег и тунгус решил назвать дочь Синильгой, что по ихнему и означает — снег. Дочка выросла умницей и красавицей, но замуж ее никто не брал, потому что ее позвали духи и она стала шаманкой. Умерла Синильга внезапно, совсем молодой, почему — никто не знает. По тунгусским обычаям, ее похоронили в выдолбленной из цельного ствола дерева колоде, но не оставили в лесу, а спустили на воду. Говорят, что и поныне неуспокоившаяся шаманка по ночам ходит по воде и выходит на берег, к домам одиноких мужчин, стучится к ним в окна. А если холостой парень, охотник или рыбак поддавался на её уговоры и просьбы о любви, то скоро умирал.
— Мне рассказывал наставник, — задумчиво произнесла Илта, — Синильга это му-шубуун, лесной дух в женском обличье. Черный шаман может поставить его себе на службу, но для обычного человек встреча с этим духом — верная смерть. В облике красивой девушки му-шубуун заманивает одиноких охотников и убивает своим железным клювом — пробивает им голову, а затем съедает мозг, печень и почки.
