Я аккуратно выбираюсь из своего убежища и держу на мушке кучки мусора, за которыми может прятаться выживший орк. Никто не появляется. Я медленно поднимаюсь на ноги и, не опуская автомат, иду к ним. Степан, похоже, направляется туда же.
Около тридцати метров. Двадцать. Этот олух бредёт так, будто только что не было никакой перестрелки. Что с ним? Десять. Я со всей дури вдавливаю приклад в плечо. Вдох. Выдох. Выискиваю взглядом через прицел тела орков. Вот один – распластался раскинув руки в стороны. Где же второй? Степан – дуралей, спускается прямо в яму, где должен быть живой орк. Чёрт.
– Стой! Куда ты? Дурень!
Он не отвечает. Скатывается по скользящему мусору вниз. Я бегу за ним. Ищу взглядом наглого орка из Технопарка… вот же он… я останавливаюсь и опускаю автомат.
«Кажется, его фамилия Буров», – вспоминаю я.
Он лежит на спине на скате мусорной ямы и захлёбывается собственной кровью. Пытается пошевелиться, но руки его дрожат. Кровавые брызги вырываются изо рта при каждой попытке движения и при каждом вздохе. Я провожаю взглядом Степана и только сейчас замечаю, куда он шёл.
На самом дне ямы свалены тела нескольких бомжей. Эти нелюди просто поставили их в ряд на краю ямы и расстреляли. Я подхожу ближе. Степан хватает за плечи одного из убитых и долго смотрит в его лицо. Потом поворачивается ко мне.
– Мы нашли его, Вадим. Это и есть Квадрат.
Мои ноги подкашиваются и я падаю задницей на мусорный скат. Рядом со мной раздаются жуткие чавкающие звуки. Это что ещё за хрень? Я оборачиваюсь и вижу, что эта мразь… смеётся. Кровь отчаянно булькает в его рту раненного орка, а он ржёт.
Я встаю, подхожу к нему и выпускаю всю обойму прямо в его лицо.
—
– Вадим! Вади-и-и-и-им! Вы тут?
Я поднимаю глаза. Доктор смотрит на меня с насмешкой и даже, пожалуй, с презрением.
– Да. Я тут.
– Вадим, я с большим интересом изучаю активность вашего необычного мозга. Скажите, вы всё вспомнили.
– Думаю, что да. – я абсолютно выжат. Во мне уже нет эмоций.
– Может остались какие-то лакуны? Нечто, что вы не помните?
– Нет. Я помню всё.
– И как вернулись в «Убежище 32»? И как получили очередную вакцину?
Я не вижу смысла скрывать хоть что-то.
– Да. Я нашёл на Полигоне старый УАЗик, на котором бежал из плена неблагонадёжных и вернулся в убежище.
– Почему, Вадим? Вы отчётливо помните мотивы ваших действий или они размыты?
– Я не знаю. Просто всё потеряло смысл. Хотел увидеть жену и дочь. Хотел увидеть Сашу…
– Вы получили вакцину сразу?
– После полигона меня сразу отправили к военврачу. Он сказал, что в моей карте что-то напутано. Лучше привиться повторно.
– Это прекрасно, Вадим. И сразу после этого вы попали к нам с приступом сильной мигрени и провалом в памяти?
Я поднимаю на него глаза молча. Этот разговор больше не имеет смысла.
– В таком случае, мы можем снять вам активирующие препараты и сделать то, о чём вы так просили, – как-то не в меру радостно говорит он.
Я молчу. Скоро будет освобождение.
– Роберт!
Раздаётся звонок. Щелчок. Белый коридор. Белая камера. Белая кровать.
Роберт вкалывает мне какие-то препараты. Я дышу, ожидая того момента, когда боль уйдёт.
Надеюсь, что это именно та вакцина третьего ранга, которая убила личность моей жены.
Которая сделала овощем Роберта…
Которая размажет остатки моего измученного мозга по черепной коробке, сотрёт воспоминания, заставит улетучиться боль и вернёт мне мою свободу…
Свободу.
Я открываю глаза. Всё та же белая палата. На моей кровати сидит царь-бомж. Он улыбается щёлочками глаз. Наверное, я должен удивиться, но он почему-то выглядит так органично в этой стерильной тюрьме. Я снова очень рад его видеть.
– Здрав будь! – он похлопывает меня по руке.
– И ты здрав будь, шаман… – он начинает смеяться.
– Я не шаман, друг мой. Я – Валоóрден.
– А… – я понимающе киваю, – у меня опять какой-то приход что ли?
– Можно и так сказать. Но я бы назвал это «моментом просветления».
– Просветления? – на этот раз усмехаюсь я, – Куда уж светлее, чем было-то?
Он молча вытягивает вверх указательный палец и достаёт из складок своей грязной одежды гранёный стакан с какой-то белой жижей.
– Вот! – говорит он тожественно, – Пей!
Я с удивлением сажусь на кровати и беру стакан в руку.
– Это что за хрень ещё? Опять какое-то посвящение?
– Да, – он утвердительно кивает, – Ты же прошёл испытание. Теперь ты наш друг. Выпей в знак дружбы.
Я опускаю глаза. Улыбка пропадает с моего лица.
– Ну… вообще-то я не успел. Так что могу выпить, разве что, за упокой… Их всех расстреляли.
– Я знаю.
Я снова смотрю в щёлочки глаз.
– Ты знаешь? Но почему ты говоришь, что я прошёл испытание? Я же не смог их спасти? Мне даже вернуться к вам было стыдно…
– Совершенно не важно, друг мой, что ты смог, а что нет. И не важно, что ты в целом можешь, а что не можешь. Важно лишь то, что ты делаешь или даже пытаешься делать. Важен путь, которым ты идёшь, переставляя ноги, совершая одну попытку за другой.
– Путь?
– Да, друг. Ты пей.
– Постой, но что если я не уверен в том, что выбрал правильный путь?
