Я смотрю на дубовый стол. На его полированную поверхность, на блестящее лаковое покрытие. И думаю о том, что раньше этот эксклюзивный стол был роскошным деревом под синим небом, а стал предметом мебели в Генкином кабинете. Он стал функциональным придатком и не видать ему уже синего неба и родного леса. И дальше – только на дрова. На дрова...
– На дрова...
– Что?
– Кто убил ее?
– Ты меня слышишь вообще? Или у тебя башка тоже прострелена? – спрашивает Босс прямо.
– А ты меня слышишь? Я спрашиваю, кто ее убил? Кто ее убил, пока мы разруливали эти гребаные денежные потоки?!
– Никогда не ругай деньги, кретин, иначе никогда их не увидишь! – взрывается Генка. – Что тебя интересует? Кто ее шлепнул? Да кто угодно! Мы – детективы, мы всегда в зоне риска. И не кисни здесь! Хочешь искать – ищи! Хочешь мстить – мсти! Но не забывай, что ты руководишь этим бюро и работаешь на меня.
Генка вдруг смягчается.
– Ну, Илья. Ну, я знаю, что ты умеешь зачудить. То морали кому-то вычитываешь, то напиваешься, то по каким-то девкам рыдаешь. Такой у тебя характер. Я понимаю. Но не испытывай же ты мое терпение! Не прикидывайся же ты идиотом! Или ты пока еще не понял, как мы выросли? Как мы взлетели вверх?
– Я найду, кто ее убил, – говорю я тупо.
– Вот-вот, найди! – одобряет Генка. – Займись делом. А то сидишь тут – бледный-полуживой. Соберись, брат, чивас будем ведрами глушить.
– Не в чивасе счастье...
– Не в чивасе, верно. Но когда ползешь раненый по их блядским сопкам, поливаешь своей кровью их землю, когда от неба ждешь не счастья, не милости, а гул нашей вертушки, и знаешь, что своему государству ты – полумертвый и недееспособный – на хер не нужен, то понимаешь – и в чивасе тоже. А значит и в том, чтобы нужных людей в нужное время поддержать, чтобы выжить, чтобы подняться... А ты учись, пока я добрый. А ругать гребаные деньги – это любой может, любой бомж. Я прав?
Видно, задел я Босса за живое. И это удивительно – значит, есть в нем еще это «живое», осталось где-то, не перетлело окончательно.
– Да ведь не война же, Ген... Что ж ты так через людей переступаешь?
– Через каких людей? – щурится он. – Через Ирину?
– Она ж только ради тебя все это...
– Не говори мне об этом! Ради меня? Ради того, чтобы бабки нехилые получать и на тачке крутой гонять. Ну, и чтобы со мной потрахиваться – само собой. Ты усложняешь просто. Ты все процессы глобализируешь. Уверен, чтоб тебе уже кажется, что это я пришел и убил ее, превозмогая свою боль, ее любовь и еще какую-то херь, которую «невозможно превозмочь». Не так, Шекспир?
Я, конечно, ценю здоровый стеб, но оттого, что Генка так зло это подметил, меня прошибает холодный пот.
– Ты же не такой, Илья. Ты же быстро прохватываешь тему. Ты можешь разобраться – холодно и без сантиментов. Но вот эти твои припадки чувственности... Пока они меня только забавляют. Потому что погода хорошая, и солнышко светит. Но в целом – ты с этим борись. Найди убийц – убей их, реши это, а не задавай мне психологических вопросов. Тут нет никакой психологии. Уяснил?
Я молчу. Смотрю на дубовый стол и ясно вижу вековые кольца, которые оборвались.
– Ты бледный, говорил я тебе? – продолжает Генка. – Тебе нужно есть побольше и витамины принимать. А ты тут изводишь меня дурацкими вопросами.
– Дай сигарету.
– Не дам. Куда тебе курить?
– Я свои в машине оставил.
– Кстати, как тачила?
– Обалденная.
– И мне понравилась, когда я выбирал. Поехали – прокатишь меня. Пообедаем.
– Да я хотел... инфу проверить по Ирине.
– Завтра проверишь. Это, так сказать, наше внутреннее расследование. Чтобы врагам неповадно было.
Я поднимаюсь.
Чувства, которые вызывает у меня Никифоров, как всегда, противоречивы. Это и резкое неприятие, и в то же время – восхищение его холодностью. Эмоции не травят ему душу и не мешают достигать поставленных целей. А у меня – разве меньше было сил и возможностей? И чего я достиг? Сплошное бегство: от самого себя – в разные концы карты мира.
«Скромное обаяние буржуазии...»
В «Гудмене» на Тверской Никифоров уже вполне свой человек. Традиционный стейк, традиционный джаз. До ведер виски, конечно, не доходит. Мы выпиваем вина – очень в меру. Я впервые пью после ранения и желудок отвечает задумчивостью.
– Ну? Нормально? – беспокоится за меня Генка.
– Я это... я... спасибо тебе так и не сказал – по большому счету.
– А что помираешь уже?
– Да нет вроде.
– Ну, тогда не надо. Потом как-нить скажешь. Я рад и тому, что ты свои обличительные речи закончил.
Он поднимает бокал за мое здоровье. А я пью за его. И жизнь вдруг начинает казаться легкой и приятной. Абсолютно одноцветной. И скорее всего – розовой.
Так наступает розовое, теплое, чудесное, замечательное лето.
11. БЕРЕМЕННОСТЬ
По поводу дела Ирины у меня нет особых сомнений. Я бегло просматриваю ее досье, проглядываю все дела с ее участием, но хорошо помню только одно дело – то, где мы наследили.
