После непродолжительных дебатов юные менты сообщили мне, что Мила Васильева живет в двенадцатой квартире в первом блоке на третьем этаже. «Во-о-он видишь балкон?» — «Вижу, спасибо». — «А тебе это зачем надо?» — «Да так, я это… ну из жэка я, а она, ну это… в общем, долго за квартиру не платит». — «А если из жэка ты, то почему сам не знаешь, где живет Мила?» — «Ну как вам объяснить… Ну и зануды вы, дети! Все, пока, некогда мне тут с вами лясы точить…»
Я зашел в соседний двор, потоптался немного и присел на лавку у первого же подъезда.
Сердце от чего-то защемило, захотелось курить… Попытался разобраться в чувствах. Черт подери! Ведь давно уже было это. И было всего с минуту — не более…
Вызвал в памяти эпизод двухмесячной давности — с кидалами. Там ведь было практически то же самое: раз — на тахту, минута интенсивных фрикций — готово… И тоже девчонка была ничего себе — а как иначе? На дурнушку приличный клиент не клюнет. Попытался вспомнить лицо «приманки» — не получилось. Я ее совсем забыл. И воспоминание об этом эпизоде в душе ничего не вызвало — разве что слабенькое удовлетворение от того факта, что качественно слепил тех двух амбалов. Не более…
Милка… Почти четыре месяца прошло. Мы были знакомы всего пять дней, и то: здрасьте — здрасьте, как поживаете. А потом — трах и привет, пишите письма. И всего-то… Но почему так мучительно ноет в груди?
Забыв о многоступенчатом фильтре, я выбрался из дворов, поймал такси и отправился домой, где до наступления темноты бездумно шатался из комнаты в комнату, принимаясь за какое-нибудь дело и тут же бросая его.
А когда стемнело, я привел себя в порядок, оделся поприличнее… и поехал.
Было уже 20.00, когда я наконец обнаружил открытый цветочный киоск, где в вазонах торчали одни розы, которых купил целую охапку по цене пятнадцать штук за штуку, совершенно не торгуясь, чем привел продавщицу в полное замешательство.
Затем я добрался до желанного дома и, затаившись на противоположной стороне двора, с полчаса наблюдал за окнами, а которые указали днем дотошные ребятишки.
Никакого движения не наблюдалось. Не мелькали тени, звуки подозрительные не доносились. Похоже, что Милка одна.
Спустя пять минут я переминался с ноги на ногу на площадке третьего этажа, напротив обитой коричневым дерматином двери квартиры номер двенадцать, на которой не было глазка. Я не решался нажать на кнопку звонка.
Потоптавшись минуты три, сообразил, что рискую попасть в дурацкое положение: на остальных трех дверях глазки имелись. Кинув в последний раз нерешительный взгляд на заветную дверь, я бросил цветы на лестницу и спустился вниз.
Выкурил у подъезда две сигареты. Постоял еще минут пятнадцать и убрался восвояси. Когда почти покинул территорию двора, угораздило сцепиться с двумя подростками (взрослого роста), которые грубо попросили закурить и тут же получили в репу без всяких предисловий. Они, конечно, ни при чем — я потом об этом жалел.
Поймав такси, я благополучно добрался до дома, где немедля ужрался, как последняя свинья, выдув семьсотпятидесятиграммовую бутылку «Распутина», который подмигивает. А потом валялся в зале на диване и плакал навзрыд пьяными слезами, бранился вслух и громко кричал что-то непотребное про женщин — благо у меня отдельный дом.
Да, вот так. У Милкиной двери я вдруг вспомнил, что она была проституткой. И не где-нибудь, а в Баку. Это значит, что ее во всех ракурсах жарили черные — наглые, потные, с бабками в заднем кармане штанов, не до конца застегнутых из-за больших животов. Десятки, может быть, сотни пузатых…
Еще возле ее подъезда я вспомнил свою жену и армянина-хахаля. У меня опять заболело все внутри, захотелось отловить кого-нибудь из этой публики и собственноручно удавить…
Вот почему я нажрался как свинья и жаловался сам себе на судьбу, которая не щадит меня. Ну почему такая несправедливость? Почему женщина, о которой только и хочется думать, только о ней одной, в прошлом, оказывается, была проституткой?
А еще я, будучи уже наполовину пьяным, вспомнил холодный и презрительный взгляд Дона, когда он сообщил мне о том, откуда он Милку взял в фирму, и его безжалостные слова: «…Сможешь ли ты забыть тех мужиков, которые ее того, а?!» — и это меня совсем добило…
Мучения мои продолжались почти месяц. Я предпринял некоторые шаги в преодолении своего комплекса: купил все книги про Анжелику и «Яму» Куприна, читал их вечерами и старался пробудить в себе чувство всепрощения, сострадания и так далее.
Несколько раз бывало, что я соберусь с духом и опять отправляюсь к заветному дому, купив по дороге цветы. Но топчусь у подъезда — на площадку подняться уже смелости не хватает, швырну цветы на лестницу и отправляюсь восвояси.
Правда, больше я не надирался, как первый раз, а сидел истуканом в кабинете отца и тупо смотрел в стену. Если бы существовала энергия отчаяния и обиды, мне кажется, стена бы разрушилась на мелкие камушки.
Я потерял интерес ко всему, сделался мрачен и раздражителен, перестал заниматься физкультурой и обзавелся бессонницей.
